Владимир Рывкин: О ХУДОЖНИКАХ

 719 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Еще или уже в пятьдесят пятом он шил узкие брюки, из-за которых нас чуть не побили на одной дружковской свадьбе. Добрые люди предупредили нас, и мы вовремя смылись. Еще перед отъездом из Одессы он сшил два комбинезона — один мне, другой себе, причем на них была строчка, как на сегодняшних джинсовых куртках и брюках. В этих комбинезонах мы и явились на завод… В них было множество карманов, и заводчане спрашивали — зачем так много. Предполагали, что для денег. А некоторые даже принимали нас за иностранных специалистов…

О ХУДОЖНИКАХ

Владимир Рывкин

     Очевидно, чтобы говорить и тем более писать о художниках, нужно быть очень образованным человеком. Другими словами, — профессионалом. Но это будет высокопрофессиональный подход к данному вопросу, предмету, теме…

     Но, наверное, интерес может представлять и бытовой и, если хотите, расхожий или наивный подход к этому же самому…

     Существуют же разные “музыки”: высокая классическая, эстрадная, народная, самодеятельная, существует же живопись академическая и примитивная или наивная, и правомочно, наверное, и высокопрофессиональное понимание искусства и простое, обывательское что ли…

     Не помню, еще в классе пятом, а, может, шестом, захотелось мне научиться рисовать. Записался я в школьный кружок, немного походил, с жаром принялся рисовать, но отсутствие рисовального таланта быстро меня охладило. Мне хотелось научить­ся рисовать, я с завистью смотрел, как у других получается. А у меня ничего не получилось. Я ушел из художественного кружка еще на стадии рисунка…

     Рисовать я не научился, но на всю жизнь у меня осталось страстное желание когда-нибудь нарисовать маслом картину. Мне почему-то всегда казалось и сегодня еще кажется, что, если бы я знал, как обращаться с красками, холстом и кистью, я бы смог…

     Но это одно из трех моих сокровенных желаний. Второе мое сокровенное желание — научиться играть на однорядной или, в крайнем случае, двухрядной гармошке. Помню, я часто заходил в музыкальные магазины, брал гармошку, что-то пиликал на ней, но почему-то не покупал, хотя тогда они стоили совсем недорого. И, как говорится, “доигрался”. Сегодня любая захудалая гармозейка стоит хорошие денежки…

     Еще одно желание — это научиться играть в большой теннис. Не потому, что сегодня в него играют большие люди. Когда у меня появилось это желание, в верхах в большой теннис еще не играли, во всяком случае, так обязательно, как сегодня. Мне удалось немного поиграть. Я понял, что теннисистом мне не стать. Но страсть я утолил. Теперь у меня её уже нет.

     И осталось, практически, одно совсем неутоленное желание написать маслом картину. Я не спешу его утолять, ибо, что же мне тогда останется?

     Женька — мой однокашник, с которым мы получили, после окончания Одесского Политеха, инженерные назначения в Донбасс на Торецкий имени К.Е. Ворошилова машзавод в городе Дружковке, был художником от природы, от бога. Он делал репро­дукции с картин известных художников, шил модные брюки и рубашки, и многое другое, делал модные кожаные пуговицы…

     Еще или уже в пятьдесят пятом он шил узкие брюки, из-за которых нас чуть не побили на одной дружковской свадьбе. Добрые люди предупредили нас, и мы вовремя смылись. Еще перед отъездом из Одессы он сшил два комбинезона один мне, другой себе, причем на них была строчка, как на сегодняшних джинсовых куртках и брюках. В этих комбинезонах мы и явились на завод… В них было множество карманов, и заводчане спрашивали зачем так много. Предполагали, что для денег. А некоторые даже принимали нас за иностранных специалистов…

     Да, Женька был настоящим художником. Женился он на красавице Томке учительнице, привез ее в Дружковку, а она, как только он попал в аварию, повредил ногу и стал ходить на костылях, уехала домой с обещанием скоро вернуться и забрать Женьку, но так и не приехала, и даже не написала Женьке ни одного письма в свое оправдание. Помню, как ночью мы ее провожали на поезд. Я нес чемоданы, Женька шел на костылях…

     Слава богу, у Женьки все обошлось. Мы потом еще с ним бегали на каких-то соревнованиях. Женька хорошо бегал стометровку. Потом Женька влюбился в молодую формовщицу из литейного цеха, где он был мастером, увез ее в Туапсе, где жила его мама, сначала работал на заводе инженером, потом — закон­чил художественное училище и бросил инженерную работу. Если есть талант, то он рано или поздно находит выход…

     Много раз Женька обещал взять меня на этюды, но так и не взял — все как-то не получалось… Но я не терял надежды может когда-нибудь еще прие­дет в Одессу со своим мольбертом и мы “рванем” с ним куда-нибудь на Фонтан, в Аркадию, на Дачу Ковалевского или просто на Приморский бульвар и порисуем…

     Женька был добрым человеком. И смелым. В Дружковке тогда был замечательный плавательный бассейн с вышкой. Женька смело прыгал с десяти метров — и ногами, и головой. Я же прыгал только с пяти метров. А однажды он поднялся на вышку, несколько раз подходил к краю, но прыгать не решался. Чтобы его подбодрить я поднялся к нему на “десятиметровку” и стал учить его как нужно готовиться к прыжку. Этому я насмотрелся на многих больших соревнованиях, проходивших неоднократно в бассейне одесского СКА. Я отошел на задний край площадки вышки, бодрым шагом подошел к ее краю (комментируя при этом вслух свои действия), остановился, развел руки в стороны, потом сделал ими круговое движение и, загипнотизированный своими же объяснениями, оттолкнулся…

     Так как я был гимнастом, а не прыгуном в воду, то излишне прогнулся и от этого уже с уровня пяти метров (так рассказывали очевидцы) летел в воду спиной… Удар был приличный — даже лопнули плавки… Я больше таких экспериментов не делал, а Женька собрался и точно, вертикально, почти без брызг вошел головой в воду…

     Женька был единственным художником, которого я знал близко, и с которым мне пришлось, учиться, работать, дружить, есть сладкую и горькую кашу молодых советских инженеров вдали от родных берегов…

     Конечно, Женькины картины не были первыми, увиденными мной картинами. Еще в детстве мне приходилось видеть картины в различных музеях — и в Ашхабаде, и в Калинине, и в Одессе, куда водили нас школьные учителя и пионервожатые. Потом уже в пятьдесят четвертом — во время студенческой практики в Москве посчастливилось побывать в Третья­ковской галерее, а на следующий год в Эрмитаже и в Русском музее.

     В Ленинграде во время преддипломной практики я жил у своей тетки. Она думала, что я езжу на завод, а я — в Эрмитаж, в Русский… В одном Эрмитаже я провел восемь дней… Много это или мало? Но мои восемь дней это мои… Конечно, я не стал знатоком, специалистом живописи, скульптуры… но взгляд мой стал немного другим.

Позднее я начал покупать альбомы, открытки с картинами нравившихся мне художников. Помню, как мне пришелся Сандро Боттичелли. Женщины и девушки на его картинах казались мне очень современными. Они были похожи (так мне казалось) на знакомых девушек и женщин, а женские лица на картинах “Весна”, “Рождение Венеры” очень напоминали мне лица секретарш одного из моих директо­ров, а может быть и не одного… А писались они в пятнадцатом веке…

     В Одессе в разные годы бывали большие выставки известных наших и зарубежных худож­ников. Помню замечательную выставку Рокуэлла Кента, много раз выставлялся Илья Глазунов. Однажды привез большую коллекцию своих картин друг Советского Союза и Одессы Арманд Хаммер. Это было в те годы, когда он дарил нам Припортовый завод. На этой выставке я впервые увидел картину Марка Шагала. Она была единственной его картиной на выставке и называлась то ли “Голубой ангел”, то ли “Голубая птица” …

     Иногда я сам чувствовал, что нужно пойти к картинам, и ходил в Музей на Пушкинской или в Картинную галерею на Короленко.

     Как-то зашел в книжный магазин и обнаружил довольно внушительный альбом, на котором было написано: Амедео Модильяни. Я открыл альбом, увидел одной линией нарисованный профиль прилегшей Анны Ахматовой, и стал что-то при­поминать… Потом пролистал все страницы и на последние деньги купил его. Помню, что сразу пра­вильно оценил портреты людей (много позже я нашел подтверждение своим мыслям в одной прекрасной книге о А.Модильяни). Дело в том, что все лица на портретах у Модильяни нарисованы — деформированными, удлиненными, на длинных, шеях, с пустотами вместо глаз, или с глазами зачерненными, заштрихованными… Но я почему-то почувствовал сразу, несмотря на все “неточности”, правдивость и похожесть этих картин на своих оригиналов. Женское тело, нарисованное Модильяни, привело меня в неописуемый восторг. Его хотелось касаться, как живого… Не хочу сказать, что женщины Боттичелли перестали радовать мой глаз, нет. Но женщины Амедео Модильяни заняли у меня особое место…

     Я вышел из книжного магазина, зашел за угол дома, устроился в укромном месте и долго смаковал этого Модильяни…

     А дома записал первую свою песню из триптиха о художниках: 

Модильяни
  Покупайте Модильяни, там такая кривизна,
Покупайте Модильяни, там такая желтизна,
Покупайте Модильяни, там такие телеса!
И не надо Модильяни дорисовывать глаза.

Покупайте Модильяни, невзирая на цену,
Покупайте Модильяни, модильянскую страну,
Чтоб потом в укромном месте или где-то на виду
Открывать тех голых бестий, не подверженных стыду.

Покупайте Модильяни, невзирая на цену,
А меня купить так тянет колбасу и ветчину.
Я борюсь, но Модильяни побеждает колбасу!
И беру я Модильяни, и домой его несу.

Покупайте Модильяни, там такая кривизна,
Покупайте Модильяни, там такая белизна,
Покупайте Модильяни, там такие телеса!
И не надо Модильяни подрисовывать глаза…

1986 г.

Песня была написана, как говорится, по горячим следам, а позднее я прочитал кое-что и о самом Амедео Модильяни.

     Прожил он всего тридцать пять с половиной лет. Жил в бедности, и признан был уже после смерти.

     Могила Модильяни на старом парижском кладбище Пер-Лашез одном из самых поэтических кладбищ мира, на участке, где хоронили бедноту Парижа. На одном из камней по-итальянски написано, что покоится тут Амедео Модильяни — художник, родившийся в Леворно 12 июля 1884 года и умерший в Париже 24 января 1920 года. На том же камне есть и вторая надпись, говорящая, что здесь же похоронена Жанна Эбютерн, родившаяся в Париже в апреле 1898 года и умершая в Париже в 25 января 1920 года. “Смерть настигла его на пороге славы” написано под первой надписью и “Верная спутница Амедео Модильяни, не захотевшая пережить разлуку с ним” — написано под второй.

     Модильяни умер 24 января в восемь часов пятьдесят минут, а она в четыре часа утра следующего дня выбросилась из окна и разбилась насмерть. Осталась сиротой двухлетняя дочь, которую тоже звали Жанной.

     Умер великий художник в больнице для бедных и бездомных. Он бредил перед смертью, звал свою Италию…

     Когда думаешь об этом и смотришь на карти­ны Модильяни, не хочешь согласиться с тем, что все это было на самом деле, что таков удел гениев наше­го мира…

     Мысли о Модильяни наталкивают меня  на Сергея Александровича Есенина. Всегда раньше, когда бывал в Москве (в инженерных командировках, на учебе или в других случаях) обязательно ходил на Ваганьковское кладбище, и конечно, к Есенину.

     Как-то, когда уже был памятник на могиле Владимира Высоцкого, и у него была гора живых цветов, я пришел к могиле Сергея Александровича. Собравшиеся у могилы Есенина люди слушали пожилого мужчину. Он сетовал на то, что сегодня все цветы несут Володе Высоцкому, а Сереже почти не достается. Кто-то из собравшихся спросил о могиле, расположенной у самой могилы Есенина, и он начал рассказывать примерно следующее: “Бениславская очень любила Есенина. Она не знала, что он погиб. Она была послана Крупской куда-то в глубинку. Узнала о смерти Есенина через год, когда вер­нулась в Москву. Пришла на могилу, вынула пистолет из сумочки и выстрелила в себя, но произошла осечка. Она на пачке папирос так и написала “первый выстрел осечка”. Выстрелила снова и снова — осечка. Она снова написала на пачке “вторая осечка”. Так было и в третий, и в четвертый раз. И только на пятый раз прогремел выстрел. Выстрел и стон услышал служитель кладбища и обнаружил ее. Но по дороге в больницу Склифосовского она скончалась. И похоронили ее рядом с Сережей”. Люди стояли хмурые, женщины утирали слезы… Потом, уже много лет спустя, что-то подобное о последних минутах жизни Галины Бениславской я прочитал в книге воспоминаний Ильи Шнейдера “Встречи с Есениным”…

     Послушав рассказ о Бениславской, я отошел от могилы Есенина и пошел по кладбищу. К тому времени там уже были могилы Леонида Енгибарова великого клоуна нашего времени, артиста Столярова, Бориса Андреева (говорили, что он уступил свое место на Новодевичьем кладбище Петру Олейникову), Олега Даля (ему досталось место у могилы актрисы императорских театров…), Олимпийской чемпионки Людмилы Пахомовой и других…

     Через некоторое время я снова вернулся к могиле Есенина и снова услышал знакомый голос: “…и она записала на пачке папирос — “…первый выстрел – осечка…” И люди (уже другие) стояли хмурые, грустные, и женщины утирали слезы…

     Да, великих художников и великих поэтов смертельно любили женщины. Бывало и они — великие поэты и художники смертельно любили женщин.

     Ваганьковские впечатления не прошли даром — они вылились потом в  песню:

ВАГАНЬКОВСКАЯ ЦЫГАНОЧКА
Косит смерть за рядом ряд,
Как велит Всевышний.
На Ваганьковском лежат
Те, кто в люди вышли.

Эх, раз, еще раз –
На Есенинский заказ.
Эх, раз, еще раз
Будет этот перепляс.

Енгибаров и успел
Только вскрикнуть: “Мама!”
И закончился успех,
Кончилась программа.

Эх, раз, еще раз.
На манеж в смертельный час
Эх, раз, еще раз
Будет этот перепляс.

Спел Высоцкий. На тот свет
Дальняя дорога.
Новых песен больше нет,
Не проси у Бога.

Эх, раз, еще раз
Кого-то сманит Монпарнас.
Эх, раз, еще раз
Будет этот перепляс.

Даль сыграл смешную роль
В деревянный ящик —
Ангел бело-голубой
Над землей  парящий.

Эх, раз, еще раз
Кого-то сглазит киноглаз.
Эх, раз еще раз
Будет этот перепляс.

Форвард принял по уму
Роковую шайбу —
Не оставил никому
Ни жену, ни лайбу.

Эх, раз, еще раз
Будет дан смертельный пас.
Эх, раз, еще раз
Будет этот перепляс.

Место есть еще в тиши,
И зовет Есенин.
Кто-то к ним уже спешит —
Под глазами тени…

Эх, раз, еще раз
Панихида, шорох ляс,
Эх, раз, еще раз
Будет этот перепляс…

     Я уже говорил, что на выставке картин из коллекции Хаммера в одесской Художественной Галерее была выставлена только одна картина Марка Шагала. Тогда о Марке Шагале я еще ничего не знал, но та картина привлекла, помню, мое внимание…

     А тут просто непредвиденное событие. Как говорится, подарок судьбы. Я в командировке в Москве на ВДНХ (Выставке достижений народного хозяйства) СССР (Союза советских социалистических республик) при стенде нашего института на моторостроительной выставке. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. У руля Горбачев…

     Имею удовольствие ходить по ВДНХ, вечером сидеть у красивых фонтанов, освещенных лучами заходящего солнца, писать домой письма… Как-то сижу у фонтана и пишу домой очередное письмо. В письме пишу такие строки: “… сижу на краю скамейки, как бы отгородившись от всех спиной, чтобы никто в мое письмо не заглядывал…”

И в это самое время из-за моего плеча выглядывает голова мужчины и произносит: “Творческие муки?”

Нет, — говорю, пишу письмо домой.

А я пытался попасть к Горбачеву, не пустили, пытался к Лигачеву, не пустили.

Пытался он еще к кому-то, его тоже не пустили…  И он дальше:

Тогда я написал письмо и послал им…

Понимаете, я знаю, как сделать, чтобы было хорошо. Я об этом написал в моем письме. Но я написал в письме не все, так как его могут напечатать в газете и там за границей — могут воспользоваться. Такое уже много раз было. Вы знаете, сколько у Людей денег? Я знаю, как их взять…

     Вечер был удивительный. Было синее-синее небо, яркое заходящее солнце, красиво “шпринцал” главный фонтан страны… И я ему сказал: “На ………. вам все это нужно??? Смотрите, какая прекрасная погода какое небо, солнце!!!” Я сказал это не без крепких слов, за что себя потом ругал.

А он немного задумался над моими словами, сказал, что действительно прекрасная погода, как-то растерянно извинился, сказал, что сегодня уезжает в Харьков и ушел.

     Впоследствии я часто вспоминал этого странного человека и думал, что если бы его тогда послушали, то все, возможно, было бы у нас по-другому…

     Но подарок судьбы, о котором я упомянул, был вот в чем…

За день до отъезда в Одессу я гулял по Москве и вышел на Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. Мое внимание привлекло большое скопление народа. Как оказалось, в музее выставка картин Марка Шагала, посвященная столетию со дня его рождения. Транспарант извещал, что выставка собрана из картин многих музеев и галерей мира и из множества частных коллекций.

     Как попасть на эту выставку? Нужно выстоять две очереди — одну, чтобы купить билет и вторую, уже с билетом, чтобы войти в музей. И одна, и вторая длиной в несколько кварталов. И движутся они очень медленно. Что делать? Время идет к концу дня. На завтра у меня билеты домой.

(Окончание следует)

Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *