Роман Литван: Рассказ Аннушки

 105 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Роман Литван

Рассказ Аннушки
(глава из романа «Другое измерение»)

— Под утро немцы увидели нас на мосту. Кинулись мы с мамой в поля. Они стреляли. Мы зашли в болото. Мама говорит: «Ложись!» Я легла в трясину с головой. Немцы прибежали с собаками. Стреляли очередями. Из автоматов… Один раз забулькало рядом. Вечером вылезли, мама сняла с меня такие вот огромные черные пиявки: присосались… Миллион…

— А с чего все началось? Сколько вам тогда было лет? — спросил я.

— А началось, — ответила Аннушка, — с того, что мы жили в городе Копечинцы Тернопольской губернии, около Львова. В польской Галиции. По улице Пилсудского, дом двадцать два; сейчас она улица Чертковская, номер дома тот же.

Мамины родители были очень религиозные. Дед был купцом, владел землей, помню, кони, коровы были, огромный дом, фруктовый сад. Райская жизнь… Маму звали Дола, она работала у инженера-землемера. А отец кончил институт, он из Львова, и приехал сюда на практику. Его звали Артур Шацберг. Познакомился с мамой, и они поженились в 1933 году. Я родилась через год.

Он подарил маме книгу по-английски «Палестина». В юности он состоял в молодежной сионистской организации Шомер-а-Цаир, хотел уехать в Израиль. Мама не хотела. Она развлекалась. Любила ходить за покупками — одно платье, другое… Ездила во Львов.

Счастливое время.

На прогулку выезжали в фиакре двумя лошадьми. Была прислуга. У меня — воспитательница; Текла ее звали — кажется, украинка. Говорили по-польски. Дедушка и бабушка между собой на идиш, а отец знал иврит.

Я Теклу любила больше, чем маму.

Но сейчас я понимаю, что к сорок первому году маме исполнилось всего тридцать лет. Молоденькая, красивая, сам Бог велел ей оставаться избалованной… Тебе интересно?

— Что вы…

— В 1939 году мы стали советскими.

Отец пришел с работы домой, его выгнали, и сказал, что нас объявили кулаками. Мы подлежали высылке в Сибирь.

Но местные коммунисты взяли его под защиту и не дали тронуть. Его любили.

Так он стал работать в земельном отделе Горсовета. Если тебя интересует фамилия председателя — Сердюченко; я многое помню.

В Горсовете работал простой пожарник — украинец Лешко Лехкун, из села Баворошизно — был когда-то барон Баворовский.

Лешко очень бедно жил, в селе имелось у него всего-то полмазанки. Вторая половина мазанки, маленького домика с соломенной крышей, принадлежала соседям. Очень скоро мы узнали, что соседи эти нехорошие, завистливые.

Отец научил Лешко профессии землемера и взял к себе в земельный отдел. Там он у него работал до лета 1941 года.

А летом пришли немцы.

Сначала хотели удрать от них. Поехали во Львов за дедушкой и бабушкой — папиными. Но те страшно испугались: «Куда ты хочешь бежать, в пекло? Два года назад тебя чуть не отправили в Сибирь!..» И кроме того — главное — отказывались верить, что немцы это делают…

Вернулись в Копечинцы, а тут уже полно солдат. В нашем доме поселились полковник и майор, кресты на груди. Разговаривали с отцом как нормальные здравомыслящие люди, очень приятные. Позднее их сменили гестаповцы, вот они все ценное забрали из дома.

Евреи стали ходить по улице с обязательной нашивкой на левой руке — на белом фоне голубой магендавид.

Вскоре пришли известия о львовских погромах. Приехал человек и поведал, как в первом же погроме убили дедушку с бабушкой. Отец сел и заплакал. Мама подошла, спросила, что случилось. Он рассказал.

Начались убийства и здесь. В полукилометре от города был большой лес — Яблоновский. Приводили в него, копали рвы, стреляли. Закапывали людей. Земля ходила.

Помню, жена коменданта, эдакая спортсменка, — верхом на коне, в амазонке. В зеленой шляпе с пером. С ружьем. Любила охотиться на детей.

Мы убегали, увидев ее, и продолжали играть в свои игры, как будто так все и надо, это была наша жизнь.

Только когда устраивались погромы — акции — родители собирали нас и вместе с нами прятались в убежищах.

По соседству на нашей улице жил украинец агроном, дружил с папой. Его сын Роман любил играть со мной; ему четырнадцать лет, мне тогда было семь. Катались на санках зимой. Девятилетняя дочка поляка фольксдойче увидела, что я бегаю в шубе, и стала кричать: «Жидовка в шубе!» Обязаны были сдать зимнюю верхнюю одежду.

Роман подошел к ней: «Если кому-нибудь расскажешь — я тебя убью!..»

В страхе и в слезах прибежала я к маме. Шубу забросили. Ужасно переживали: скажет или не скажет?

Около нас был двухэтажный дом. Пустой — жильцов всех убили. Там под чердаком был сделан тайник, и там укрылись мама, папа и я.

Дедушка и бабушка не пошли — «как Бог даст».

Дедушка в талесе и тфилин молился. Даже спрятаться не захотел.

В первую акцию его забили насмерть. На наших глазах. Мы видели в окошко.

Он был очень высокий. Они его взяли и били. Он падал, его поднимали и опять били. Бабушка кричала на идиш: «Господи, где ты?!» Ее отправили в концлагерь.

После акции наступило затишье, временно мы возвратились домой.

В дальнейшем было много таких погромов. Несколько раз прятал нас у себя Лешко Лехкун. С одной стороны мазанки он над соломенной крышей сделал еще одну крышу высотой семьдесят сантиметров. Раздвигали солому и заползали туда — стоять в норе было нельзя.

Чтобы отвести от себя подозрение, что прячет евреев, — Лешко стал украинским полицаем. У него была жена, детей у них не было.

Отец продолжал работать у немцев в качестве инженера. Они его использовали — но во время погрома он прятался с нами, иначе убили бы, как всех.

Однажды отец поехал по работе в губернию и привез из села евреев — зубного врача, его отца и девушку блондинку, не похожую на еврейку. Из всего села остались они в живых, остальных выбили.

Привез к нам домой, и они жили у нас.

В мае сорок второго мне должно было исполниться восемь лет.

Ко дню рождения папа купил вино и подарок — немецкую куклу.

Но отпраздновать не получилось.

Накануне полицай еврей Бакман предупредил, что предстоит акция.

В пятницу вечером отец отвел нас к Лешко Лехкуну. А в воскресенье решил пойти узнать, что сталось с людьми, которые жили у нас.

Оказалось, всех убили.

И тут же убили отца.

Лешко видел, как это произошло.

Схватили много евреев. Отца, задержав вместе с другими, погнали к лесу.

Ему удалось вырваться и убежать. Он схоронился на мельнице.

Но в фотографии, мимо которой он пробегал, поляк фольксдойче заметил и показал украинскому полицаю. Тот погнался за отцом и на мельнице застрелил.

После всех этих акций Лешко боялся прятать нас у себя. Мы с мамой вернулись домой. У знакомых украинцев во дворе мама закопала свои драгоценности, мешок столового серебра и золотые монеты.

Через короткое время нам пришлось перебраться в гетто; в Копечинцах его устроили на рынке, огородив колючей проволокой.

Поселились в доме у дальнего родственника Янкеля Вернера. Он раньше держал корчму, и дом был многоэтажный. Но народу набилось столько, что в комнате, в которой мы жили, кровати стояли впритык друг к другу, без промежутков.

Дом располагался на границе гетто и города.

Я всегда смотрела из окна Янкеля, когда мама уходила в город менять кольца, одежду на еду. Однажды какую-то женщину немец затравил собакой.

В гетто тоже устраивали акции, чуть ли не каждый час нужно было ждать нападения.

Под лестницей выкопали подпол и устроили тайник. Поставили лавку, сверху задвинули доски пола, и там сидели, дожидаясь окончания акции.

Перед началом одной акции, когда надо было срочно уходить в тайник, мама испугалась и потеряла сознание. Янкель не бросил ее, поднес к носу уксус, сделал искусственное дыхание; потом отвел в подвал.

Я в суматохе съехала по лестнице на спине, ударилась сильно и не могла подняться. Янкель на руках снес меня.

Немцы догадались о нашем убежище.

Мы сидели под землей в страшной духоте три дня и четыре ночи. Жара невыносимая, ребятишки плакали, свои папы-мамы задушили их.

На четвертую ночь украинские полицаи с помощью собаки нашли отдушины и начали копать.

Янкель велел мужчинам держать подушками потолок. Стало слышно, как они пьяные вдрызг разговаривают: «Уходим до утра, никуда евреи не денутся».

Ушли, кажется.

Янкель объявил: «Теперь удирайте, кто куда может!..»

Мы с мамой сначала пошли на верхние этажи, ей захотелось напиться.

Вдруг на нас — полицай с винтовкой. Прицелился в меня.

Что-то бормочет — лыка не вязал.

Я говорю маме: «Мама, отдай ему», — на идиш.

Она сняла у меня с шеи мешочек с золотом и бриллиантами, отдала.

Он отвернулся.

Мы выбежали в город. Никого живых не видно, все убитые.

Четыре немца навстречу пьяные. Пели, орали. Мама прижала меня к стене. Они прошли, прикоснулись почти, не заметили.

В одном разрушенном доме имелось убежище; мама о нем знала. Пришли туда. Навстречу — двое страшных мужчин в нижнем белом белье: «Уходите!.. Или мы вас убьем!..»

Поспешили из города. Вот тогда на мосту немцы заметили, погнались, стали стрелять. Мы легли в болото. Вечером мама собрала с меня огромных насосавшихся пиявок.

Ночь провели в сторожке лесника.

Я была в одних трусиках. Так убежали из гетто: в жарком подвале другой одежды не требовалось.

Рано утром пошли в родное село Теклы — Чеборовку. Мама хотела попасть к Текле.

Рассвело, на поле ребята пасли коров.

Появился поляк и хотел отвести нас к немцам: за каждого еврея давали награду — тысячу злотых. Мама отдала ему две тысячи злотых, он отпустил.

Мы спрятались в стогу, зарылись в сено.

К тому времени пять дней ничего не ели.

Какой-то мужик подошел к стогу и покликал нас. Оказалось, принес свежий хлеб и банку с молоком. Пообещал, что к вечеру вернется, заберет к себе. Не помню, кто он. Маме не понравилось: «Когда начнет смеркаться — уйдем».

Прибежали пастушата: «Жидовки!..»

«Это уже хорошо. Их всего пятеро ребят», — сказала мама.

Один пастушонок вступился: «Не троньте их!.. Она хорошая».

Я узнала моего знакомого. Перед войной дарила ему кое-что, угощала лакомствами.

Он привел нас к Текле.

«Нет, здесь нехорошо оставаться», — посмотрев, объявила мама; к Текле зачастую наведывались немцы.

Но в ту же ночь я заболела скарлатиной. Сильный жар — до беспамятства.

Месяц оставались у Теклы, и она ухаживала за мной.

А потом, когда я поправилась, отвела нас утром в немецкое хозяйство рядом с Баворошизно — там работало много евреев и других отпущенных из концлагеря.

Маму сразу узнали:

«Инженерова, целую ручки…»

Накормили молоком с хлебом.

И мама решилась: «Пойдем опять к Лешко».

Утром, около восьми часов, дома была одна его жена. Когда мы вошли, она встала, поглядела в окно, и ей привиделось, вдалеке у деревьев в утренней дымке Матка Божка помахивает ей рукой: «Спрячь их».

«Хорошо, придет Лешко, я буду с ним говорить».

Так мы остались у них в знакомой норе под крышей.

Слышали разговоры людей внизу: «Кто-то видел, как в лесу бежала инженерова с дочкой…»

Сидели тихо.

Мама заметила, как злая соседка стала следить за Лешко и его женой — зачем они часто ходят наверх. После этого лишь раз в день приносили еду, забирали грязь… Мы год не мылись.

Целый год! Что там делать? Украинскую газету приносил Лешко. Петь, рассказывать сказки, хотя я упрашивала маму, — она не могла. Семьдесят сантиметров наклон — ни встать, ни сесть. Я потом несколько лет не могла выпрямиться, ходила согнувшись к земле. Вместо обуви — обертки из тряпок. Каждый день выпивали по стакану самогона, чтобы не замерзнуть.

Когда подошли советские войска и завязали бой с немцами — все попрятались в землянках с картошкой, и Лешко перевел нас в землянку. Я не сумела разогнуть ноги. Маму вели под руки, она не могла идти.

Перестали бомбить и стрелять — вернулись обратно наверх. Так не один раз.

Потом как-то осмелели, успокоились. Сошли вниз. Жена Лешко нагрела бадью воды, отдраила меня щеткой с мылом.

Пришли наши бывшие соседи издалека, которые знали отца и маму.

Мы прожили еще неделю.

Однажды прибежал взволнованный Лешко — в город Чертков вернулись немцы, убили пятьсот евреев, что работали в немецком хозяйстве. Нельзя оставаться: все про нас знают.

Мы уходили от них. Мама хотела подарить жене Лешко что-нибудь из драгоценностей, отблагодарить. Она наотрез отказалась. Дала нам хлеба на дорогу.

Через два дня на открытом поле повстречались с советскими солдатами. Нас накормили. В маме весу было меньше сорока килограммов, ее на ходу качало. Видимо, развивалась чахотка. В госпитале подполковник главный врач, еврей, вгляделся в нее и принял… он ее больше года в госпитале держал. И, представь, поднял.

А меня на все это время поместили в женский монастырь, и я жила с монашками — такой маленькой нелюдимой букой с неразгибающейся спиной. Они за мной нежно ухаживали, опекали, занимались…

Обидней и непонятней всего, что я столько имен помню, а главного имени — нашей чудесной спасительницы, жены Лешко, — не знаю. Святая женщина. Его ведь убили через два дня после нашего ухода. Только советские вошли. Как полицая и украинского националиста. Вот как все несправедливо.

Знакомые украинцы, у кого во дворе мама закопала свое добро, вернули ей все в сохранности. Люди…

А знаешь, какие самые лучшие люди на свете? — Монашенки.

— Мама ваша красивая, наверное, была?

— Очень.

— Вы тоже, Анна Израилевна, очень красивая.

— Спасибо на добром слове… — Аннушка улыбнулась — немного снисходительно, немного печально.

Читайте еще произведения Романа Литвана:
http://www.litvan.lit1ir.ru/
http://www.stihi.ru/avtor/litvan
http://www.proza.ru/avtor/litvan
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=2479

Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *