Александр Бизяк: Амаркорд 2 (Я вспоминаю)

 142 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Не прав был Гоголь, написавший, что редкая птица долетит до середины Иордана. Я долетел и благополучно приземлился в Хайфе… Я счастлив! В будущем году, в который раз, я приеду в святой Иерусалим, припаду к Стене Плача и, прикрыв правой рукой глаза, произнесу: «Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад».

Амаркорд 2

(Я вспоминаю)

Александр Бизяк

«Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»
Сергей Есенин

Благодарю Всевышего, что разрешил моим родителям произвести меня на свет.

Кто не помнит афоризма Н.Островского «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Жизнь прожить, не поле перейти (русская пословица).

Своё поле я стал возделывать в Узбекистане, под Ташкентом, в посёлке Бостандык, где с мамой был в эвакуации. Первое, что помню: из пересохшего арыка вылезает одноногий инвалид войны — в линялой гимнастерке без погон, в одной руке початая бутылка водки, в другой огрызок саксаулины.

— Жидёнок?! — Замахнулся на меня бутылкой, но передумал, отпил еще глоток и саксаулиной меня ударил по спине. Было очень больно.

— Дяденька, за что?

— Бей жидов, спасай Россию! — Крикнул инвалид. И прибавил матерное слово.

Я прибежал домой и спросил у мамы:

— Кто они — жиды, и почему их надо бить?

— Подрастешь, поймешь, — сказала мама и расплакалась.

Второе, что всплывает в памяти: куриное яйцо, которое мама где-то раздобыла, и протягивает мне.

Я в рёв:

— Не буду пить лекарство!

— Дурачок, попробуй, это не лекарство.

Я схватил яйцо и разбил его о пол. Мама разрыдалась.

Помню, как тётя Глаша сцеживала молоко из своих больших грудей, разливала по бутылочкам и продавала молодым соседкам, у которых не хватало молока для своих младенцев. Соседи называли тётю Глашу «Доильная корова».

Мама работала тогда в соседнем городке Чирчик акушером-гинекологом. Я часто спрашивал ее, что такое гинеколог. Она смущалась и обещала рассказать потом, когда я стану взрослым. Я дал ей слово, что как только вырасту, тоже стану акушером— гинекологом.

В пятилетнем возрасте мы с мамой, пока отец был в армии, переехали в Алма-Ату. Поселились мы у тети Вали, недалеко от пограничного училища. Тетя Валя жила одна. К ней часто приходили в гости молодые офицеры. Тетя Валя охотно принимала их, зашторивала окна и на засов запирала дверь. На мой вопрос, чем они там занимаются, мама отвечала: «играют в шашки».

Меня разбирало любопытство. Я сидел под окнами и слушал, что происходит в доме. Иногда оттуда доносились стоны тети Вали. Я был уверен, что тетя Валя стонет от досады, что проиграла офицеру очередную партию.

Наконец, они появлялись на крыльце. Тетя Валя торопливо застегивала пуговки на блузке, офицер затягивал ремень на гимнастерке, и каждый раз вполголоса друг дружке пели:

На позицию девушка
Провожала бойца,
Темной ночью простилася
На ступеньках крыльца…

Я, спрятавшись за бочку с дождевой водой, наблюдал за ними. Я знал уже, что сейчас офицер отстегнет верхнюю пуговку на блузке тети Вали и станет целовать её. Потом на прощанье скажет:

— Ну что, Валюха, мне пора на службу. Жди, завтра забегу…

Когда мне исполнилось семь лет, мы с мамой уехали в Ташкент. Поселились в Старом городе, во дворе, в котором жили только русские соседи и одна татарская семья Каримовых. Помню, как соседка тетя Аня тогда сказала соседке тете Ире:

— Только нам евреев не хватало!

— Да пущай живут, — отмахнулась тетя Ира. — Евреи тоже люди.

— Они Иисуса нашего распяли, — сказала тетя Аня.

Я спросил у мамы: кто такой, этот Иисус? Мы с тобой его не распинали!

— Успокойся, — сказала мама. — Никого мы с тобой не распинали. Иисус, как и мы с тобой — еврей.

— Значит, он хороший человек?

— Хороший. А распяли его римляне.

— Они были фашистами?

— Спроси у тети Ани, — сказала мама.

Наша узенькая улочка называлась Узгариш. Первое, что помню, как по ней в ночное время проезжали арбы, груженные вонючими цистернами. Мы их называли говночистками. В них перевозили содержимое уборных. В нашем дворе проживало четырнадцать семей. А сортир располагал всего двумя очками. Желающие посетить сортир выстраивались в очередь. Часто разгорались свары — кто за кем стоит. Доходило и до потасовок. Особенно отличался дядя Коля.

— Пропустите! Я урологический больной.

— А у меня понос! — кричала тетя Ира.— Что теперь мне, обосраться?!

В шесть с половиной лет я стал учеником начальной школы №100. Потом — печальной памяти — 34-ой. Школа «прославилась» на весь Ташкент страшным случаем: десятиклассник на уроке зарезал одноклассника ножом. Месть за то, что накануне тот избил его на трамвайной остановке.

В седьмом классе мой дружок по парте Валерка Врубель (однофамилец знаменитого художника) украл у соседа по лестничной площадке четыре тысячи рублей. По тем временам — значительная сумма. Сбежал из дома в неизвестном направлении. В школе появился, когда все деньги промотал. Его арестовали прямо в классе на уроке географии, когда стоял он у доски перед картой Советского Союза, искал на ней республику Мордовию. Он загремел в колонию для малолетних уголовников, которая по иронии судьбы располагалась как раз в Мордовии. Как мы потом узнали, односидельцы за картежные долги его зарезали во время сна в бараке.

Примерно в то же время второгодник Колька Мифтяков в дверях построил из парт и стульев баррикаду, не пропуская на урок молоденькую симпатичную училку по-английскому Цицилию Зиновьевну, в которую безнадежно был влюблен, но та, естественно, взаимностью ему не отвечала. Мифтякова за аморалку из школы исключили. Через месяц отвергнутый Ромео с горя отравился.

Был исключен из комсомола «гондон» Виталька Центнер. Такую кличку он получил за то, что воровал в аптеке, где работала его мамаша, презервативы и продавал их нам. Мы их надували, превращая в воздушные шары, и выпускали в окна. Они взлетали в небо и кружили над соседним парком, смущая отдыхающих. Сигнал о бизнесе Витальки дошел до РайОНО. В школу нагрянул завРайОНО Исмаил Хафизович Кадыров, накрыл Витальку с большой партией презервативов и прилюдно обещал все презервативы возвратить в аптеку. Как выяснилось позже, ни одного презерватива в аптеку он не сдал, а всю конфискованную партию забрал себе. К тому моменту он имел семерых детей, и заводить восьмого не хотел.

На уроке зоологии мы устроили обструкцию учительнице Фаине Соломоновне, утверждающей, что человек произошел от обезьяны. Обструкция по-русски — это бунт. Пушкин в «Капитанской дочке» написал: «Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». И хотя среди нас были не только русские, но и татары, и узбеки, и русские евреи, и бухарские евреи, и даже два корейца — Пушкин оказался прав.

— Мы произошли не от обезьяны, а от рысаков!— Хором закричали мы.

— Где вы прочитали эту ересь?! — Не могла перекричать нас Фаина Соломоновна.

— Нам завхоз Василий Павлович сказал, что и мы когда-то были рысаками.

И как Фаина Соломоновна ни старалась нас переубедить, победила научная теория завхоза.

Урок был сорван. Посрамлённая Фаина Соломоновна, прихватив свою хозяйственную сумку, выбежала вон из класса.

Как-то Вилька Шарифжанов, закадычный мой дружок, предложил мне выпить.

— Я не пью. Отец унюхает и выпорет меня как сидорову кОзу.

— Мы будем пить одеколон, — успокоил меня Вилька. — У меня есть шипр.

Я признался Вильке, что о шипре я и слыхом не слыхал.

— А твой отец чем брызгает себя после бритья?

— «Тройным одеколоном».

— Он у тебя бухгалтер?

— Да, а что? — Не понял я вопроса.

— Бухгалтер, он и есть бухгалтер, — усмехнулся Вилька.

— А твой отец? Он кем работает?

— Он у меня артельщик. Гребёт большие бабки. Видал он твой «Тройной одеколон»! Он даже ноги после бани брызгать им не станет.

Мы рванули к Вильке.

Флакон с одеколоном «Шипр» стоял на стеклянном столике посреди гостиной.

Вилька откупорил флакон, из буфета достал две хрустальных рюмки.

Большей гадости я никогда не пил. Меня стошнило.

На пороге дома меня ждал отец. Как человек категорически непьющий, на алкоголь он имел особый нюх.

— А ну дыхни! Что ты пил и где?!

— Шипр у Вильки Шарифжанова.

— Учти! — пригрозил отец, — Один стакан алкогольного напитка убивает в человеческом мозгу больше двух тысяч нервных клеток.

— А сколько их всего у человека?

— Больше миллиона.

— И у меня их тоже больше миллиона?

— Если будешь пить одеколон, нервных клеток в голове твоей будет меньше, чем у воблы!

С той поры я навсегда завязал с одеколоном.

Всевышний, слава Богу, всегда меня берёг. В первый раз он спас меня в четвертом классе. Когда я вылез на крышу нашей мазанки и налетел на провода. Невредимый, кубарем полетел на землю и угодил в огромную кастрюлю с супом. Тетя Надя, мать-героиня, имевшая, как и начальник РайОНО Кадыров семерых детей, на керогазе во дворе на всю семью варила суп из свиных голяшек. Разбив колено о голяшку, я выполз из кастрюли и, хромая, заковылял к водопроводу смыть налипший на одежду жир. Но холодная вода превратила ее в панцырь.

На всю жизнь запомнил дату — 15 мая 1948-го года. У нас собрались гости: тётя Люба и дядя Фима Розенблиты, тётя Роза и дядя Яша Лесничевсвкие, Арончик (племянник Лесничевских — продавец мясного магазина с Беш-Агача), Лещинские дядя Наум и тётя Соня, тётя Фира и дядя Сеня Вайсманы, вдовец дядя Лёва с сыном и еще две женщины, которых я не знал. На столе стояли фрукты, вишневая наливка и шампанское.

Я спросил у мамы — по какому случаю собрались гости.

— Отмечаем праздник. Папа объяснит тебе, — сказала мама. — Умойся и садись к столу.

Пока я умывался, отец вкратце рассказал мне, что вчера какая-то ООН объявила о создании независимого еврейского Израиля.

Дядя Яша Лесничевский, которого в кругу наших друзей уважительно называли убежденным сионистом, произнес первый тост и завершил его словами «В будущем году — в Иерусалиме!».

Не прошло и дня, как мы узнали, что арабское сообщество вероломно напало на Израиль. Началась война.

К нам прибежал Арончик и сказал, что срочно направляется в Израиль воевать с арабами. Спросил нас, как туда доехать. Но как туда доехать, мы не знали.

Дядя Яша решил по телеграфу перевести в Израиль тысячу рублей. Но на почте его послали куда подальше. И даже указали адрес. Какой, при мне он постеснялся говорить.

Мать героиня тетя Надя всердцах воскликнула:

— Скорее б выросли мои, отправлю в Палестину!

* * *

Забежав вперед, скажу: выросли не только дети тети Нади, но и я. Окончил ташкентский университет, как двухгодичник отслужил в советской армии, работал журналистом, поступил во ВГИК. Затем был приглашен на сценарно-киноведческий руководить сценарной мастерской, три года отбарабанил на должности декана. Попутно снимал документальные и художественные фильмы, ушел на пенсию. И вслед за дочерью и внуками с женой улетел на ПМЖ в Израиль. Во мне пробились исторические корни.

Не прав был Гоголь, написавший, что редкая птица долетит до середины Иордана. Я долетел и благополучно приземлился в Хайфе. Живу на Средиземном море, в ста двадцати шагах от берега.

Я счастлив! Да здравствует цветущий независимый Израиль! В будущем году, в который раз, я приеду в святой Иерусалим, припаду к Стене Плача и, прикрыв правой рукой глаза, произнесу:

Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад.

Print Friendly, PDF & Email

3 комментария к «Александр Бизяк: Амаркорд 2 (Я вспоминаю)»

  1. Борис Дынин — 2017-01-23 17:43:17(413)

    … И почему неловко читать? Потому что пафоса нет в своей душе?
    =====
    Какой-то пафос есть всегда. Например, обобщённо — «крымнаш», распивочно и на вынос.

  2. Инна Беленькая:
    Неловко читать. Откуда такой пафос? Совершенно не оправданный и не вытекает из воспоминаний. Ладно еще, если бы автор стремился к этому, мечта была попасть на историческую родину. А то читаем: «Окончил ташкентский университет… Ну, какие там «корни»? Обыкновенные жизненные обстоятельства.
    ========================
    Пафос, чувствуется, от души. И потому еще естественный, что все предваряющее его окрашено добрым юмором.
    Или надо так понимать, если окончил Ташкентский университет, то и после не короткой жизни, должен выражать пафос только по отношению к корням русского языка? И счастлив тот (скажу я с пафосом), кому посчастливилось испытывать воодушевление, оглядываясь на прожитую жизнь в обыкновенных жизненных обстоятельствах. И почему неловко читать? Потому что пафоса нет в своей душе?

  3. Я счастлив! Да здравствует цветущий независимый Израиль! В будущем году, в который раз, я приеду в святой Иерусалим, припаду к Стене Плача и, прикрыв правой рукой глаза, произнесу:
    — Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад.
    _________________________________
    Неловко читать. Откуда такой пафос? Совершенно не оправданный и не вытекает из воспоминаний. Ладно еще, если бы автор стремился к этому, мечта была попасть на историческую родину.
    А то читаем: «Окончил ташкентский университет, как двухгодичник отслужил в советской армии, работал журналистом, поступил во ВГИК. Затем был приглашен на сценарно-киноведческий руководить сценарной мастерской, три года отбарабанил на должности декана. Попутно снимал документальные и художественные фильмы, ушел на пенсию. И вслед за дочерью и внуками с женой улетел на ПМЖ в Израиль. Во мне пробились исторические корни». Ну, какие там «корни»? Обыкновенные жизненные обстоятельства.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *