Гарри Тeртлдав: Гений. Перевод Миротвора Шварца. Продолжение

 205 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Маленький спартанский мальчик — ему не могло быть больше десяти лет — рванулся к оружию подобно лисе, чтобы забрать щит и копье самому. Мальчик нагнулся, чтобы их схватить, но тут ему в спину вонзился дротик пелтаста. Он завопил и упал, корчась в муках. Пелтаст со смехом достал из спины дротик.

Гений

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“The Daimon” by Harry Turtledove
Продолжение. Начало
Harry Turtledove
Гарри Тeртлдав

Пораженный Гераклид воздел руки к небу.

— Это незаконно! — воскликнул он.

Никий затряс пальцем перед лицом Алкивиада.

— Это беспрецедентно! — закричал он. Судя по тону его голоса, он полагал беспрецедентность куда худшим явлением, нежели обычное беззаконие.

Алкивиад же отвесил каждому из них по поклону.

— Отдать приказ о моем возвращении, пока меня не было в Афинах, и я не мог себя защитить, — сказал он, — вот что незаконно. Отзывать полководца в самом разгаре такой важной кампании — вот что беспрецедентно. У нас здесь афинян тоже пруд пруди. Давайте-ка посмотрим, что обо всем этом думают они.

Он посмотрел на городскую площадь Катаны. Не так давно он обращался здесь к местному Собранию, пока афинские воины входили в полис и занимали его. Теперь же афинские гоплиты, гребцы и морские воины заполнили площадь сами. В каком-то смысле они созвали свое собственное Собрание. Возможно, это было незаконно. Вне всякого сомнения, это было беспрецедентно. Алкивиада это не беспокоило. Также вне всякого сомнения, это был его единственный шанс.

Он сделал два шага вперед и оказался прямо на краю ораторского помоста. Где-то там в толпе был Сократ. Впрочем, разглядеть его Алкивиад не мог. Он пожал плечами. В любом случае он мог рассчитывать только на себя самого. Сократ, может, и снабдил его необходимыми инструментами, но только он сам мог ими орудовать. На карту была поставлена его собственная жизнь.

— Слушайте меня, о афиняне! Слушай меня, о афинский народ! — сказал он. Воины и моряки придвинулись поближе, внимая каждому его слову. Их послал сюда, в Сицилию, афинский народ. Мысль о том, что афинским народом могут быть и они сами, а не только приехавшие на запад два представителя Собрания, до сих пор им в голову не приходила. Они должны были в это поверить. Алкивиад обязан был заставить их в это поверить. В противном случае ему придет конец.

— Там, в полисе, тамошнее Собрание, — он не назвал его «афинским народом», — приказало мне вернуться домой, чтобы они могли осудить меня и убить. Чтобы меня не смогли защитить верные друзья — то есть вы. Они говорят, что я осквернил в городе гермы. Они говорят, что я высмеял святые тайны Элевсина. Один из их так называемых свидетелей заявляет, что я испортил гермы при свете луны, хотя каждый знает, что это случилось в последние дни месяца, когда лунного света не бывает. Вот таких людей мои враги используют против меня.

Он не сказал, что герм он не осквернял. Он не сказал, что над святыми тайнами не смеялся. Он сказал, что свидетели лгали — а ведь они действительно лгали.

Он продолжал:

— Даже если бы я вернулся в Афины, свидетели моих врагов сказали бы одно, а горстка моих друзей и я сам — другое. И как бы присяжные ни проголосовали, всей истины так бы никто и не узнал. И потому я обращаюсь к вам, к афинянам, к афинскому народу: давайте не будем рассчитывать на ложь и на присяжных, которые могут в эту ложь поверить. Давайте поручим решение моей судьбы богам.

Никий замер как громом пораженный. Алкивиад едва не рассмеялся во весь голос. «Не ожидал небось такого, благочестивый ты глупец?»

Вслух же он продолжил:

— Если мы добьемся триумфа здесь, в Сицилии, под моим руководством, то разве это не докажет, что я чист перед небесами? Если мы добьемся триумфа — а мы можем его добиться, и мы добьемся его обязательно — тогда я вернусь в Афины вместе с вами, и пусть тогда эти глупые обвинения забудутся навсегда. Но если мы тут потерпим неудачу… Если мы тут потерпим неудачу, то я клянусь вам, что не покину Сицилию живым, но принесу себя в жертву богам, как плату за все грехи, которые, по их мнению, я совершил. Вот что я предлагаю, как вам, так и богам. Время покажет, что они на это скажут. Но что скажете на это вы, афиняне? Что скажешь ты, афинский народ?

Он принялся ждать решения созванного им Собрания. Долго ждать ему не пришлось. Раздались всевозможные крики: «Да!», «Мы согласны!» и «Алкивиад!» Несколько человек закачали головами и закричали «Нет!» и «Оставить решение Собрания в силе!» Но их было совсем мало, и куда более многочисленные сторонники Алкивиада их перекричали.

Повернувшись к Гераклиду и Никию, Алкивиад поклонился еще раз. Они полагали, что после Алкивиада тоже смогут обратиться к афинским воинам и морякам. Но решение было уже принято. Гераклид выглядел пораженным, Никий — недовольным.

Поклонившись снова, Алкивиад сказал Гераклиду:

— Сообщишь ли ты полису мой ответ, равно как и истинный выбор афинского народа?

Его собеседнику понадобилось две или три попытки, пока он не выдавил из себя:

— Д-да.

— Хорошо, — улыбнулся Алкивиад. — Также сообщи полису, что я надеюсь вернуться в не столь отдаленном будущем.

* * *

Сократ нахлобучил на голову шлем. Если повезет, то бронза и приклеенная подкладка помешают какому-нибудь сиракузянину размозжить ему череп. Впереди возвышались стены Сиракуз. А афиняне строили вокруг города свою собственную стену, чтобы отрезать его от сельской местности и принудить к сдаче посредством голода. Сиракузяне же только что начали строить контрстену, отходящую от укрепленных стен полиса. Если их стена заблокирует ту, что строят афиняне, то Сиракузы могут и удержаться. Если же гоплиты под руководством Алкивиада сумеют остановить строительство контрстены… Не нужно быть полководцем, чтобы понять, что произойдет тогда.

По лицу Сократа струился пот. Лето в Сицилии было куда более жарким, чем дома в Аттике. Достав полный мех разведенного водой вина, он немного оттуда отпил. Это было приятно. Часть вина попала ему на лицо. Это тоже было приятно.

— Ф-фух! — сказал ему другой гоплит. — Когда мы тут все закончим, от меня останется одна тень.

Сократ улыбнулся:

— Мне нравится эта штука. — Он сдвинул шлем назад, чтобы вытереть пот со лба волосатой кистью руки, после чего позволил шлему сдвинуться обратно. Он постучал пальцем по пурпурному плюмажу на гребне шема. — Из-за нее я выгляжу более свирепым, чем на самом деле. Но если все гоплиты носят шлемы с гребнями, и каждый из них выглядит более свирепым, чем на самом деле, то разве не получается, что весь эффект гребня пропадает?

Его собеседник ответил со смехом:

— Ты, Сократ, всегда придумываешь страннейшие вещи. Раздери меня Эриннии, если это не так.

— Как же поиск истины может быть странным? — спросил Сократ. — Не хочешь ли ты сказать, что истина человечеству почему-либо чужда, и что человек не может ее познать?

Вместо ответа гоплит показал на одно из укреплений, под прикрытием котороых сиракузяне работали над своей контрстеной:

— Смотри! Они выходят. — Действительно, оттуда выходили работники в коротких хитонах или набедренных повязках, охраняемые вооруженными гоплитами. — Что-то не похоже, что сегодня они послали наружу много стражников, не так ли?

— Совершенно не похоже, — ответил Сократ. — Теперь зададим следующий вопрос: почему они послали наружу так мало?

В афинском лагере заиграли трубы.

— Не думаю, что наш командир задает вопрос «почему?», — ответил его товарищ, опуская забрало. — Какая бы ни была на то причина, он все равно заставит их пожалеть о своей глупости.

— Но разве ты не согласен, что вопрос «почему?» — всегда самый важный? — спросил Сократ. Вместо ответа его собеседник повернулся, чтобы занять свое место в строю. Снова заиграли трубы. Сократ поднял щит с копьем и также присоединился к строящейся фаланге. Всем вопросам надлежало подождать до окончания битвы. Иногда в сражениях ответы находились без помощи слов.

Афинский командир указал на сиракузян, находящихся в паре стадий от афинян:

— Они опростоволосились, ребята. Давайте-ка их за это накажем. Мы разобьем их гоплитов, разгоним или поубиваем их работников и разрушим часть стены, которую они пытаются построить. Нам это по плечу. Дело плевое. Давайте-ка издадим боевой клич, да погромче, чтоб они знали, что мы на них идем. Они аж обделаются от страха, прямо как в комедии.

— Да, как насчет комедии? — сказал Сократу гоплит, стоящий рядом. — Ты ж там был на сцене, в «Облаках» Аристофана.

— Меня самого там не было, хотя маска у этого актера была так похоже на мое лицо, что я специально встал в зрительном зале, чтобы все заметили сходство, — ответил Сократ. — И мы хотим, чтоб обделались сиракузяне, а не мы сами.

— Вперед! — закричал командир, указывая на сиракузян своим копьем.

Сократ закричал «Элелеу! Элелеу!» вместе с другими афинянами, надвидавшимися на своих врагов. Это не было отчаянным рывком с большой скоростью. В таком рывке любая фаланга, даже такая небольшая, рассыпалась бы на кусочки. Сила этого боевого порядка была в том, что каждый воин защищал соседа своим щитом справа, и себя — слева, а над передней линией гоплитов возвышались два-три сомкнутых ряда копий. Эллинские гоплиты были лучшими воинами в мире. Об этом прекрасно знали Великие Цари Персии, нанимавшие эллинских наемников тысячами.

Да, с персами или другими варварами афиняне разделались бы легко. Однако сиракузяне были такими же эллинами, как и они сами. Хотя воинов, охранявших строителей контрстены, и было меньше, но они также сформировали фалангу, подчинившись командам, отданным с протяжным дорийским выговором. Их фаланга состояла лишь из четырех-пяти рядов, но они бросились навстречу афинянам. Они также кричали «Элелеу

Как и подобает человеку на поле битвы, Сократ попытался приметить воина, с которым ему, скорее всего, придется сражаться. Он знал, что это занятие было глупым. Он маршировал в третьем ряду афинян, и примеченный им враг может пасть или сменить позицию еще до их встречи. Однако своего занятия Сократ не оставлял, ибо так уж устроен человек, что во всем ищет закономерность, будь она там или нет.

Элелеу! Эле… Бум!

Боевые кличи обеих сторон потонули в страшном шуме, напоминавшем собой катастрофу в кузнице безумного кузнеца. Передние ряды фаланг столкнулись. Копья уткнулись в бронзовые панцири и бронзовое обрамление щитов. Ударились друг об друга и щиты, чьи обладатели с обеих сторон пытались подвергнуть врага опасности. Некоторые копья вместо бронзы уткнулись в плоть. Сквозь металлический звон раздались крики и проклятия.

Сократ так и не узнал, куда девался тот человек, которого он приметил. Он сделал нижний выпад против другого сиракузянина, молодого парня с черной бородой рыжеватого оттенка. Копьё попало в бедро врага, между кожано-бронзовым покрытием на поясе и поножем. Потекла кровь, красная как перья на голове дятла. Сиракузянин широко открыл рот и завопил от боли. Он упал, изо всех сил стараясь покрыть себя щитом, чтобы его не задавили.

Полагаясь на численное преимущество, афиняне пробились вперед, заставляя своих врагов отступать и поражая их копьями одного за другим. Большинство работников, которых защищали сиракузяне, побежали назад к укреплениям, из которых только что вышли. Некоторые, впрочем, не уходили, а наблюдали за битвой и даже бросали в афинян камни. Один из этих камней попал в щит Сократа.

«А если бы в лицо?» — подумал он. Ответ на этот вопрос был ясен, хотя раздумывать об этом не захотел бы ни один любитель мудрых размышлений.

Один из сиракузян сделал выпад против Сократа копьем. Сократ отбил выпад своим щитом, а потом быстро шагнул вперед, используя щит как таран. Вражеский воин отступил. Он был моложе Сократа (а какой гоплит не был?), но несколько хиловат. Будучи широкоплеч и грузен, Сократ использовал свое преимущество в весе. Поскользнувшись о камень, сиракузянин упал, размахивая руками и крича от отчаяния. Афинянин, идущий за Сократом, пронзил копьем горло упавшего человека, чья кровь забрызгала Сократу поножи.

Падали также и афиняне. Потери были почти равными, но у афинян по-прежнему было преимущество. Уже скоро их враги не смогут поддерживать боевой порядок. А когда сиракузяне побегут, каждый по отдельности, их можно будет выкосить, как ячмень.

Но тут вдруг, когда до этого желанного мига оставались какие-то мгновения, на стенах Сиракуз заиграли горны. Открылись ворота. Оттуда выбежала масса сиракузян, один ряд за другим. Солнечные лучи играли на их бронзовом снаряжении и бесчисленных наконечниках копий. «Элелеу!» — ревели они, надвигаясь на афинян подобно лавине.

— Ловушка! — простонал гоплит рядом с Сократом. — Они использовали эту горсточку как наживку для нас, и теперь они нас раздолбают.

— Их небось вдвое больше, чем нас, — согласился другой афинянин.

— Тогда нам надлежит драться с двойным рвением, — сказал Сократ. — Разве не верно то, что человек, который смело смотрит в лицо опасности, часто выходит из воды сухим, тогда как тот, кто паникует и бежит, пропал непременно? Я полагаю, что это так. Я немало повидал на своем веку и побед, и поражений.

Чем больше он волновался сам, тем больше он хотел успокоить своих товарищей. До сих пор сиракузяне, вышедшие из укреплений, не сдавались и не бежали, а ожидали спасителей. Теперь афинянам предстояло делать то же самое. Сократ посмотрел по сторонам. Никаких спасителей он не увидел. Он пожал плечами под панцирем. Если сиракузяне хотят его убить, то им придется немало попотеть.

Элелеу! — кричали они. — Элелеу!

Крича как обезумевшие, афинские командиры повернули своих воинов лицом к удару. Ничего не было более безнадежного и беззащитного, чем фаланга, по которой ударили сбоку. А так они по крайней мере заставят врага потрудиться над достижением цели.

— Не вешай нос, ребята! — закричал командир. — Это же только сиракузяне. Они нам по зубам.

Сократ хотел спросить его, откуда он это знает. Но времени на вопрос уже не было. Две фаланги стукнулись друг о друга. Теперь уже меньше было афинян. Они бились, стремясь не отступить и не дать сиракузянам прорваться или обойти их с фланга. Когда воины в первых рядах падали, другие вставали на их место.

Сократ оказался лицом к лицу с сиракузянином, чье копье было сломанным. Вражеский гоплит бросил обломок и обнажил свой меч — достаточно хорошее оружие на худой конец, но весьма худое оружие против человека с копьем. Сократ мог его достать, а он никак не мог достать Сократа.

Не мог — но зато смог ударить мечом по занесенному над ним копью Сократа, после чего наконечник копья отвалился и упал на землю.

Папай! — недовольно заркичал Сократ. Сиракузянин издал триумфальный вопль. Меч — не ровня копью, но если у копья нет наконечника…

Но и тут меча оказалось мало. Находясь в переднем ряду, Сократ мог орудовать тем, что осталось от его оружия, свободней, чем если б он находился от врага дальше. Он махнул обезглавленным копьем, как если б это была дубина. Оно ударилось об щит сиракузянина. Следующий удар раздробил бы противнику Сократа череп, и шлем бы тут не помог, если б сиракузянин не успел поднять щит. А третий удар попал ему в колено — он не успел щит опустить. Никакие поножи не могли защитить его от такого удара. Он упал, держась за ногу. В следующее мгновение, достойное «Илиады», находящийся за упавшим гоплит выскочил вперед и прикрыл раненого своим щитом, пока его не оттащили подальше товарищи.

Сократ использовал моментальную передышку для того, чтобы бросить испорченное копье и поднять другое, которое уронил кто-то еще. Он поклонился стоящему перед ним сиракузянину:

— Смело проделано, мой друг.

— Взаимно, старик, — ответил тот. — Многие гоплиты испугались бы и побежали, лишившись наконечника. — Он привел себя в боевую готовность. — Смел ты или нет, афинянин, а все же я убью тебя, если смогу. — Он сделал выпад копьем в лицо Сократа со змеиной скоростью.

Увернувшись от выпада, Сократ ответил своим собственным. Сиракузянин подставил свой щит. Они оба шагнули вперед, давя друг друга щитами. Сиракузянин извергал бурный поток проклятий. Сократ же устал и выдыхался, а потому не мог растрачивать дыхание на посторонние вещи.

Он сделал пару шагов назад — не потому, что вражеский гоплит его одолевал, а потому, что другим афинянам пришлось отступить.

— Лучше б ты остался, старик, — с насмешкой сказал сиракузянин. — Я б тебя тогда сделал, а если не я, то мои приятели.

— Хочешь меня сделать — подойди и дерись, — сказал Сократ. — Словами ты меня не убьешь. — «Правда, я могу свалиться замертво и сам.» Он не мог вспомнить, когда в последний раз был столь утомлен. Может быть — скорее всего — вообще никогда. «Может быть, мои друзья в Афинах были правы, и мне следовало остаться в городе. Война — спорт для молодых. А я разве молод?» Он засмеялся. Сиракузский гоплит, пытавшийся его убить, знал ответ на этот вопрос.

— Что смешного, старик? — потребовал ответа сиракузянин.

— Что смешного, молодой человек? То, что ты — молодой человек, а я хотел бы им быть, — ответил Сократ.

Глаза гоплита под забралом немного расширились:

— Ты рассуждаешь, как софист.

— Мои враги всегда это… Ха! — Сократ отразил щитом внезапный выпад копья. — Думал застать меня врасплох, не так ли?

— Ну я же твой враг. Я… — Теперь прервался сиракузянин. Он покрутил головой туда-сюда, что-то высматривая. Одетый в шлем гоплит не мог просто скосить глаза. Сократ тоже подвигал головой, быстро и настороженно. Он ничего не увидел. Какое-то мгновение он ничего и не слышал. После чего его уши — уши старика, это уж точно, подумал он — услышали звуки трубы, которые сиракузянин явно услышал чуть раньше Сократа.

Сократ снова посмотрел по сторонам. На этот раз, посмотрев, он… увидел. Через вершину близлежащего холма перевалили всадники, пелтасты — легковооруженные пехотинцы — и солидная колонна гоплитов. Не было и сомнений в том, на чьей они были стороне. Во главе колонны ехал Алкивиад. Его яркие волосы сверкали на солнце, его хитон был полностью пурпурным — таково было скандальное (да и скандально дорогое) одеяние, отличавщее его от всех других.

Издавая свой боевой клич, новоприбывшие афиняне набросились на сиракузян.

— Нам конец! — закричал один из сиракузских гоплитов. Многие из них нарушили боевой порядок и побежали назад в свой полис. Некоторые бросили копья и даже щиты, чтобы бежать быстрее.

Остальные сиракузяне — около четверти от общего числа — попытались продолжить сражение с афинской фалангой. Одним из оставшихся был тот самый гоплит, который уже так долго дрался с Сократом.

— Сдайся, — предложил Сократ. — Сдайся мне, и я присмотрю, чтоб с тобой ничего не случилось.

— Я служу своему полису с не меньшим рвением, афинянин, чем ты служишь своему, — ответил его противник, и снова бросился на Сократа. Сейчас, правда, когда сиракузская фаланга таяла подобно весеннему льду, ему пришлось драться не с одним Сократом, а с тремя-четырьмя афинянами. Он бился храбро, но долго не протянул.

— Вперед! — закричал афинский командир. — Вперед, и они дрогнут. Элелеу!

Вперед афиняне и пошли. Вообще-то гоплиты в полном вооружении вполне могли бы противостоять, и даже с успехом, пелтастам и всадникам, даже при том, что они двигались медленнее своих врагов. Пелтасты могли использовать только луки и пращи, да еще метать дротики с большого расстояния. Да и кавалерии было нелегко разбить гоплитов, потому что всадник, вонзивший копье в щит, наверняка свалился бы со своей лошади. Но паникующие, бегущие сиракузяне, да еще и преследуемые афинскими гоплитами, падали подобно деревьям под топорами плотников.

Предводительствуемые Алкивиадом, афинские всадники ворвались в топлу сиракузян. Поражая одних врагов копьями, они валили с ног других взмахами своих длинных кавалерийских мечей. Пелтасты донимали противника стрелами, свинцом из пращи и дротиками. А тех сиракузян, которые были медленней или упрямей, давили афинские гоплиты, оравшие «Элелеу!» так громко, как будто их поймали Эриннии.

Так все неприятельское войско могло пасть прямо перед своим полисом. Но защитники города увидели со стен, что происходит. Ворота, из которых недавно выходила сиракузская фаланга, открылись снова. К ним побежали спасавшиеся сиракузяне. Афиняне побежали за ними — и среди них.

Как и многие ветераны, Сократ знал, что это может значить. Несмотря на изможденность и усталось, он закричал:

— Бежим как можно быстрее, афиняне! Если мы попадем в Сиракузы вместе с ними, город наш! — Он заставил свои толстые ноги двигаться побыстрей.

Там, впереди, Алкивиад услышал его голос. Он взмахнул рукой и заставил лошадь встать на дыбы, цепляясь за животное коленями и хватая другой рукой его за гриву. Потом он тоже показал на открытые ворота. Лошадь опустилась на все четыре. Она помчалась вперед, обгоняя сиракузских пехотинцев. Другие всадники увидели, что происходит впереди, и последовали за Алкивиадом.

Первые сиракузские гоплиты уже добрались до полиса. Но тут ворвались всадники. Они напали на стражников у ворот, убив одних и рассеяв других. Некоторые из сиракузских гоплитов попытались закрыть ворота. Их усилиям помешали накинувшиеся на них кавалеристы. На помощь всадникам прибежали пелтасты. Вокруг ворот царил самый настоящий хаос.

«Что есть хаос,» — подумал Сократ, — «если не отсутствие порядка?»

По-прежнему находясь в хорошем боевом порядке, афинская фаланга прорвалась через хаос, прорвалась через ворота, прорвалась в Сиракузы. Сиракузские женщины, дети и старики завыли от ужаса. Афинские гоплиты триумфально заревели.

Сократ заревел вместе с остальными:

— Сиракузы наши!

* * *

Рыдали женщины. Стонали раненые мужчины. Воздух был наполнен запахами дыма, крови и вывалившихся наружу внутренностей. Пьяный афинский пелтаст отплясывал кордакс и при этом завывал, добавляя грязные слова к грязному же танцу. При каждом прыжке его фаллос подпрыгивал и хлопал по животу. Живот был наполнен хлебом, изысканной рыбой и вином — в основном вином. Алкивиад стоял перед храмом Афины, что было по-своему уместно, глядя на сиракузских пленных, которых уводили в цепях победители.

К нему подошел Никий, который выглядел немного — нет, более чем немного — не от мира сего. Алкивиад отвесил коллеге-полководцу свой изящнейший поклон.

— Приветствую тебя, — сказал он, после чего добавил: — Мы взяли Сиракузы, — как будто Никий не видел этого и сам.

— Э… да. — Никий, может, это и видел, но явно не вполне осознавал. — Взяли.

— Значит, ты веришь, что боги указали на мою невиновность в богохульстве? — спросил Алкивиад. Он и сам не знал, верил он в это или нет — некоторые вещи, которые говорили о богах Сократ и Критий, подвергли его веру еще большему сомнению, чем раньше. Но было важно, чтобы в это поверил известный своим благочестием Никий.

И старший коллега Алкивиада наклонил голову:

— Ну как же, сын Клиния, конечно, верю. Я должен верить. Я не вижу, как в этом может сомневаться кто бы то ни было, если учесть все, что здесь произошло.

«Надо обязательно сделать так, чтобы он никогда не заговорил с Сократом,» — подумал Алкивиад. — «А иначе он сразу поймет, как в этом можно сомневаться.» Более чем кто-либо другой, Сократ мог заставить кого угодно усомниться в чем угодно. Но его разговор с Никием был маловероятен. Сократ-то готов был говорить с кем бы то ни было, но Никий с рождения был снобом. Отвесив еще один поклон, намеренно сделанный так, чтобы его не приняли за издевательский, Алкивиад спросил:

— А что же, по-твоему, должно было произойти в ходе этой кампании?

Глаза Никия увеличились в размере и округлились.

— Я боялся… катастрофы, — сказал он хрипло. — Я боялся, что мы потерпим неудачу, пытаясь окружить Сиракузы стеной. Я боялся, что сиракузяне заманят наш флот в ловушку и разобьют. Я боялся, что наши храбрые воины будут замучены до смерти непосильным трудом в каменоломнях. Мне снились… сны. — Его голос задрожал.

Улыбаясь, Алкивиад хлопнул его по плечу:

— И все они оказались чепухой, не так ли? Эти неумехи сделали ошибку и дорого за нее заплатили. Теперь мы поставим тут у власти людей, угодных нам — всегда найдутся люди, которые будут делать то, что ты хочешь — а потом, пока морской сезон не кончился, мы вернемся назад и посмотрим, не дать ли по зубам спартанцам.

После этих слов глаза Никия стали крупнее и круглее, чем когда бы то ни было. Но он сказал:

— Нам следует быть здесь осторожными. Правители, которых мы тут поставим, могут повернуться против нас, или же другие могут восстать и свергнуть их.

Он был прав. Иногда он оставался в дураках из-за своих наивности и суеверия — но никогда из-за глупости. Алкивиад ответил:

— Это так, о наилучший. Тем не менее, после всего, что мы тут наделали, Сиракузам придется восстанавливать свою мощь годами, даже если они против нас и повернутся. А ведь для этого мы сюда и пришли, не так ли? Чтобы ослабить их, я имею в виду. Мы этого добились.

— Добились, — согласился Никий, хотя и удивленным тоном. — Добились с помощью богов.

Улыбка Алкивиада стала еще шире:

— Ну так давай наслаждаться успехом! Если мы не насладимся жизнью, пока мы на земле, то когда же мы этим займемся?

Никий посмотрел на Алкивиада и сурово нахмурился, как это сделал бы педагог по отношению к мальчику, который остановился по дороге в школу, чтобы полюбоваться на обнаженных женщин в публичном доме:

— Так вот почему ты устроил комос вчера вечером!

— Я не устраивал пьяную гулянку. Она получилась сама собой, — ответил Алкивиад. После такой веселой пьянки его голове надлежало шуметь с такой силой, как будто по ней стучал молотом кузнец. Надлежало, но она не шумела. Победа была лучшим болеутоляющим средством, нежели опиумный сок. Он продолжил: — Но если ты думаешь, что я вчера не насладился, то ты не прав. А если ты думаешь, что я этого наслаждения не заслужил, то ты тоже не прав. Я взял Сиракузы, сделав то, что все полагали невозможным, — он не сказал, что так полагал его коллега, хотя мнение Никия ему было хорошо известно, — и я имею полное право отпраздновать эту победу, клянусь собакой Египта!

Никий что-то пробормотал по поводу клятвы, почерпнутой Алкивиадом у Сократа. Но ответа у него не было. Собственно, в этом Алкивиад и не сомневался.

* * *

По форме Пелопоннес похож на руку, кистью которой является Коринфский перешеек на северо-востоке, а четыре толстоватых пальца (от мизинца до указательного) — это маленькие полуостровки, указывающие на юг. Небольшой же островок Китера лежит неподалеку от безымянного пальца подобно отвалившемуся ногтю. Что же касается Спарты, то она находится на ладони, не слишком далеко от основания среднего пальца. На рассвете афиняне пришвартовали свой флот в углублении между средним и указательным пальцами — где-то между городками Абией и Фераем.

Алкивиад носился как одержимый с одного корабля на другой.

— Шевелитесь! Двигайтесь! Живо! — кричал он на гоплитов, пелтастов и немногочисленных кавалеристов, сгружавшихся с транспортов. — Ждать некогда! Время не терпит! Мы можем дойти до Спарты в один день. Если мы ударим достаточно быстро, то придем туда еще до того, как спартанцы соберутся с силами. Они разоряли Аттику годами. Теперь пришел наш черед пожаловать в гости.

На востоке горизонт заслонял горный хребет Тайгет. Однако проход, ведущий в Спарту, был виден даже с пляжа. Алкивиад забрался на лошадь с помощью раба, поддержавшего ему ногу. Алкивиаду эту помощь была не по душе — как и любой всадник, он предпочел бы какой-нибудь другой способ. Но другого способа забираться за лошадь не было — по крайней мере, никто его еще не придумал. Так что приходилось терпеть.

— Вперед! — закричал он, выезжая во главу колонны гоплитов. — Мы все вместе, а они — нет! Как тут можно не победить?

Они прошли не так уж много, прежде чем им попался крестьянин, любовавшийся еще не созревшими оливками на своих деревьях. Конечно, спартанцем он не был. Он был мессенцем, илотом — почти что рабом. Его глаза чуть не выскочили наружу. Он бросился бежать, да так быстро, что смог бы обогнать бегуна, победившего на последних играх в Олимпии.

— Жаль, что мы не можем вырубить их оливковые рощи, как они вырубили наши в Аттике, — сказал Алкивиад Никию, который ехал неподалеку.

— На это у нас нет времени, — ответил Никий.

Алкивиад кивнул.

— Попробуем огнем, — сказал он. Но это было не так просто. Одного поджога было недостаточно, чтобы испортить оливковые деревья бесповоротно — для этого требовалось долго и упорно поработать топором.

По земле раздавались шаги афинян. Гоплиты, идущие в полном снаряжении, истекали потом. Алкивиад заставил каждого воина взять с собой полный мех вина, как следует разбавленного водой. То и дело кто-нибудь из них приостанавливался, чтобы сделать глоток. Большинство ручьев в это время года находилось в пересохшем состоянии, и до зимних дождей это состояние оставалось неизменным. Когда войску попадался ручей, в котором было хотя бы немного воды, воины принимались ее пить.

— Говорят, что персидское войско по дороге в Элладу выпивало все до дна, — заметил Алкивиад. — А теперь мы можем сделать то же самое.

— Я не хочу ни в чем уподобляться персам, — холодно ответил Никий.

— Ну, не знаю, — сказал Алкивиад. — Мне бы богатство Великого Царя совсем не помешало. Нет, не помешало бы нисколько. Клянусь собакой, я б использовал его куда лучше, чем он.

Если не считать тропинку, ведущую к горному перевалу, местность вокруг афинян становилась все более дикой. Дубы сменились темными, нахмурившимися соснами. Прямо перед Алкивиадом дорогу пересек медведь. Лошадь фыркнула и попыталась встать на дыбы. Алкивиад ее удержал.

— В этих лесах хорошо охотиться, — сказал Никий. — Медведи, как ты сам видишь. И еще дикие кабаны, и козы, и олени.

«Если б я отправился назад в Афины, а потом сбежал, как планировал поначалу, то очутился бы, пожалуй, в Спарте,» — подумал Алкивиад. — «Я захотел бы отомстить Афинам за свое изгнание, и Спарта для этого подошла бы отлично. Я бы и сам мог поохотиться в этих горах, если б не обсудил свои дела с Сократом. Мир был бы совсем другим.»

Он засмеялся. «Но я и сейчас охочусь в этих горах. Впрочем, не на медведей и не на кабанов. Не на коз и не на оленей. Я охочусь на спартанцев — еще лучшую добычу.»

Никакие укрепления перевал не заслоняли. У спартанцев не было такой привычки — защищаться с помощью укреплений. Вместо этого они использовали воинов. «А на этот раз, клянусь Зевсом, к ним в гости пожалуют чужие воины.» Засмеявшись, Алкивиад закричал:

— Отсюда идем под гору, ребята!

Афиняне радостно зашумели.

* * *

Гоплит рядом с Сократом показал вперед.

— И это все? — спросил он, не в силах поверить. — Это и есть то место, с которым мы воевали все эти годы? Эта жалкая дыра? Это похоже на скопление деревень, да и не очень-то богатых.

— Не всегда можно судить по первому взгляду, — сказал Сократ. — Если Спарту разрушить, то никто потом не поверит рассказам о том, как могучи были спартанцы. Они не строят ни изящные храмы, ни стены. Все это действительно, как ты говоришь, похоже на собрание деревень, а не на порядочный полис. А если разрушить Афины, то те, кто увидят наши руины, подумают, что мы были вдвое сильней, чем на самом деле. И тем не менее, показали спартанцы, что они могут бороться с нами за ведущую роль в Элладе, или нет?

— Показали, — ответил его товарищ. — А сейчас мы им показали.

Теперь уже в долине Еврота горело все, что могло гореть — оливковые рощи, поля, дома, общественные казармы, где питались первосортные спартанские граждане, сравнительно немногочисленные лавки, где работали жившие среди спартанцев периэки — второсортные граждане, работавшие на собственно спартанцев. В небеса поднималось огромное облако дыма. Сократ вспомнил виденные им на горизонте дымки, свидетельствовашие о том, что спартанцы жгли поля Аттики. Но те дымки не шли ни в какое сравнение с тем, что он видел сейчас.

Сквозь дым спускались любители падали — грифы, вороны, вороны и даже галки. Такого пира у них не было уже очень, очень, очень давно. Большинство мертвецов были местными жителями. Спартанцы пытались атаковать афинян, как только могли. На незваных гостей бросались не только мужчины, но и спартанские женщины — женщины, которые были приучены упражняться обнаженными подобно мужчинам и метать дротики.

Да, характера им было не занимать. Но афиняне оставались единым боевым формированием, а застигнутые врасплох спартанцы атаковали их поодиночке или парами, десятками или двадцатками. Ничего не могло остановить фалангу в чистом поле — только другая фаланга. Поскольку большинство их полноценных граждан, большинство их гоплитов находилось далеко от родного полиса, свою фалангу спартанцы собрать не могли. За что и поплатились. О, как они поплатились.

Сквозь пламя раздался голос командира:

— Пленных не берем ни одного. Ни одного, слышите? Ничто не должно замедлить наш поход назад к флоту. Если вы хотите, чтоб эти спартанки родили полуафинских детей, приступайте к делу здесь, сейчас же!

Товарищ Сократа ответил:

— Тут такие женщины, что если на нее навалишься, так она попробует тебя ножом пырнуть.

— Я уже слишком стар, чтоб находить удовольствие в изнасиловании, — ответил Сократ.

— Эй, вы двое, — позвал их командир, — беритесь-ка за веревки! Нам нужно разрушить вот эту казарму, перед тем как поджечь!

Сократ и другой афинянин положили на землю свои щиты и копья, после чего отправились тянуть веревки. Рядом стояли афинские стражники, так что Сократ не боялся быть безоружным. Он дернул со всей силой. Угловой столб упал. Половина казармы развалилась. Афиняне радостно закричали. Воин с факелом поднес его к балке, после чего пламя заиграло на развалинах. И снова радостный крик поднялся к небесам — вместе с дымом.

Уставший Сократ зашагал назад, чтобы поднять свои причиндалы. Маленький спартанский мальчик — ему не могло быть больше десяти лет — рванулся к оружию подобно лисе, чтобы забрать щит и копье самому. Мальчик нагнулся, чтобы их схватить, но тут ему в спину вонзился дротик пелтаста. Он завопил и упал, корчась в муках. Пелтаст со смехом достал из спины дротик.

— Долго будет мучиться, пока не помрет, — сказал он.

— Нехороший это конец, — сказал Сократ. — Пусть на войне будет столько боли, сколько нужно, но не более того. — Он наклонился, достал свой меч и перерезал мальчику горло. После этого конец пришел очень скоро.

— Благодарю тебя за жалость к моему внуку, — сказала ему старуха. Она была старше Сократа, и никто из афинян ею не заинтеровался.

Несмотря на дорийское произношение и недостаток нескольких передних зубов, афинянин ее понял, хоть и с трудом.

— Я сделал это не для него, — ответил Сократ. — Я сделал это для себя самого, во имя того, что я сам считаю правильным.

Ее костлявые плечи поднялись и опустились.

— Ты сделал это, — сказала она. — Вот что важно. Теперь он умиротворен. — Через мгновение она добавила: — Ты ведь знаешь, что я бы тебя убила, если б только смогла?

Он кивнул головой:

— О, да. Именно так говорят афинские старухи о тех, кто отнял у них любимых родственников. Симметрия меня не удивляет.

— «Симметрия»? Гилипп мертв, а ты говоришь о симметрии? — Она плюнула ему под ноги. — Вот что я думаю о твоей симметрии. — Она повернулась и пошла прочь. Сократу было нечего ей ответить.

Продолжение
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *