Гарри Тeртлдав: Гений. Перевод Миротвора Шварца

 128 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Сократ двинулся дальше вместе со всей очередью. Скучающего вида повар протянул ему небольшой ломоть темного хлеба, кусок сыра и луковицу. Потом он налил в чашу Сократа разведенное водой вино, а в маленькую бутыль — оливкого масла, предназначенного для макания в него хлеба.

Гений

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“The Daimon” by Harry Turtledove
Harry Turtledove
Гарри Тeртлдав

Лавка башмачника Симона находилась неподалеку от юго-западного угла афинской агоры, совсем рядом с камнем, отмечавшим границу рыночной площади. Узкая дорожка отделяла лавку от Толоса — круглого здания, в котором заседал Совет Пятисот. Внутри лавки Симон вбивал железные гвозди в подошву сандалии. Его сын орудовал шилом, обрабатывая костяные дырочки, предназначенные для кожаных завязок. Двое внуков резали кожу на новую обувь.

Снаружи лавки, в тени оливкового дерева, мужчина лет пятидесяти пяти прогуливался туда и обратно, споря с компанией нескольких человек помоложе, включая юношей. Он был некрасив, хоть и по-своему симпатичен — лыс, густобров, толстонос и с седой бородой, которую явно следовало бы подстричь поаккуратнее.

— Как видите, друзья мои, — говорил он, — мой гений сказал мне, что этот выбор действительно ниспослан богами, и что он может привести к чему-нибудь великому. Таким образом, хоть я вас люблю и уважаю, но все же обязан слушать не вас, а заключенный во мне дух.

— Но, Сократ, ты уже дал Афинам все, что они могли от тебя потребовать! — воскликнул Критий, самый, без сомнения, знаменитый человек из всех собравшихся, да и самый старший, если не считать самого Сократа. — Ты сражался под Потидеей, Делионом и Амфиполем. Но последняя из этих битв состоялась семь лет назад. Ты уже не столь силен и молод, как прежде. Тебе не нужно отправляться в Сицилию. Останься здесь, в полисе. Твоя мудрость куда ценнее для города, чем твое копье.

Остальные наклонили головы в знак согласия. Юнец, на чьих щеках только-только появилась первая щетина, сказал:

— Он говорит за нас всех, Сократ. Мы нуждаемся в тебе гораздо больше, чем эта экспедиция.

— Как это один человек может говорить за другого, Ксенофонт? — спросил Сократ, после чего поднял руку. — Оставим этот вопрос для другого раза. Вопрос же для этого раза таков: почему я должен сражаться за мой полис с меньшим рвением, чем, скажем, он?

Он указал на гоплита, проходившего мимо лавки Симона. Забрало бронзового шлема было сдвинуто вверх, так что лицо пехотинца оставалось открытым. На его плече покоилось длинное острое копье, а на бедре висел короткий меч. Позади него шел раб, несший панцирь, поножи и круглый бронзовый щит.

Критий утратил философское спокойствие, которого обычно не терял в компании Сократа.

— Да пусть вороны заклюют Алкивиада! — взорвался он. — Он не для того попросил тебя плыть с ним в Сицилию, чтобы ты разил врагов своим мечом. Ты ему нужен лишь для бесед, подобно тому, как какая-нибудь гетера, которую он наверняка возьмет с собой, нужна ему лишь для согревания постели. Ты отправляешься туда лишь с одной целью — чтобы потешить его проклятую гордыню.

— Нет, — покачал головой Сократ. — Я отправляюсь, потому что это важно. Так говорит мне мой гений. Я слушал его всю мою жизнь, и он не разу не свел меня с верного пути.

— Теперь уж мы его не переубедим, — прошептал один молодой человек другому. — Когда у него в глазах появляется этот взгляд, он становится упрям как осел.

Сократ посмотрел на герму перед лавкой Симона, представлявшую собой каменный столб с грубо вырезанным лицом Гермеса наверху и гениталиями бога заметно ниже.

— Храни меня как следует, о покровитель путешественников, — пробормотал он.

— Будь осторожен, Сократ, — сказал кто-то. — Смотри, чтобы тебе не оттяпали нос или фаллос, как многим гермам в прошлом году.

— Да, и народ говорит, что Алкивиад лично участвовал в этом богохульстве, — добавил Критий. Последовало многозначительное молчание. Не Критию было говорить о богохульстве. Он презирал богов не меньше, чем Алкивиад — однажды он заявил, что богов выдумали жрецы, чтобы держать простонародье в повиновении.

Но вместо того, чтобы указать на это, Сократ лишь сказал:

— Разве мы не видели, о наилучший, что нам не следует принимать слов на веру, не попытавшись сначала узнать, сколько в них содержится правды?

Критий покраснел и отвернулся, охваченный гневом. Если Сократ это и заметил, то виду не подал.

* * *

«И это все — мое».

Алкивиад посмотрел на триеры и транспорты, расположившиеся в Пирее, афинской гавани. Шестьдесят триер и сорок транспортных судов, которые должны были с минуты на минуту отплыть в Сицилию, источали все великолепие, на которое были способны их командиры-триерархи. Глаза, нарисованные на носах кораблей, казалось, с энтузиазмом смотрели на запад. Корабли были длинными, низкими и блестящими, а также узкими, почти как угри. Некоторые из триерархов отполировали бронзовые тараны так, что те сменили цвет с обычного зеленого (почти такого же, как у морской волны) на медноватый красный. Краска и даже позолота украшали носовые и кормовые мачты.

Гоплиты погружались на транспорты, которые представляли собой те же триеры, но несколько переделанные — два нижних яруса с веслами были убраны, чтобы освободить побольше места для пехотинцев. То и дело кто-нибудь из воинов, перед тем как подняться по трапу на корабль, останавливался для того, чтобы обнять родственника или дорогого ему юношу — а то и гетеру, или же укрытую под накидкой от посторонних глаз жену, пришедшую попрощаться.

«Сто кораблей. Более пяти тысяч гоплитов. Более двенадцати тысяч гребцов. Мое. Все до последней мелочи — мое,» — подумал Алкивиад.

Он стоял на корме своего собственного корабля под названием «Трасея». Даже мысль об этом названии заставила его улыбнуться. А как еще он мог назвать свой корабль, если не «Смелость»? Если какое-то из его качеств было определяющим, то именно это.

Иногда кто-нибудь из воинов на пути к транспорту махал ему рукой. Он всегда улыбался и махал в ответ. Он нуждался в восхищении не меньше, чем в воздухе, которым дышал. «И я заслужил это восхищение, заслужил в полной мере.»

Ему было тридцать пять лет, и он выглядел именно так, как надлежит выглядеть мужчине — или, может быть, богу. Он был самым красивым мальчиком в Афинах, и именно его хотели все мужчины. Он откинул голову и засмеялся, вспомнив о розыгрышах, которым он подверг некоторых богатых глупцов, которые хотели быть его любовниками. Многие мальчики, возмужав, растеряли былую красоту. «Но только не я,» — подумал он благодушно. Он оставался прекрасен, пусть его красота и приобрела несколько другой оттенок. На него по-прежнему засматривались все мужчины… и все женщины.

Мимо пропыхтел гоплит со шлемом на голове — хорошо сложенный, широкоплечий человек с седой бородой. Он нес свое собственное снаряжение и оружие, явно отправляясь в кампанию без раба. Хотя забрало Сократа и было поднято, как у любого воина вне битвы, Алкивиад узнал его не сразу.

— Приветствую тебя, о наилучший! — воскликнул Алкивиад.

Сократ остановился и вежливо наклонил голову:

— Приветствую тебя!

— Куда ты направляешься?

— То есть как куда? В Сицилию — так проголосовало Собрание, и туда мы двинемся.

Алкивиад фыркнул. Сократ мог утомить кого угодно, будучи буквален до предела — это уже было известно его молодому ученику.

— Нет, дорогой мой. Я не это имел в виду. Куда ты направляешься сейчас?

— На транспорт. А как же еще я попаду в Сицилию? Так далеко мне не доплыть, и я сомневаюсь, что меня туда привезет дельфин, как давным-давно Ариона.

— Как еще ты туда попадешь? — величаво сказал Алкивиад. — Ясное дело, ты поплывешь здесь, на борту «Трасеи», со мной. Я приказал вырезать часть палубы, чтобы корабль стал легче и быстрее — и чтобы там стало просторней. И я привязал там внизу гамак, и без труда могу привязать еще один для тебя, дорогой мой. Нет нужды спать на твердом полу.

Сократ застыл на месте и задумался. Когда он так делал, ничто и никто не мог вывести его из этого состояния. Отплыви флот без него — он бы и не заметил. Много лет назад под Потидеей он вот так стоял целый день и последующую ночь, не двигаясь и не произнося ни слова. Сейчас, правда, он вышел из транса уже через пару минут.

— Кто еще из гоплитов погрузится на твою триеру? — спросил он.

— Конечно, никто, — со смехом ответил Алкивиад, — только гребцы, морские воины и командиры. Если хочешь, мы можем спать под одним одеялом, как когда-то на севере. — Он подмигнул и соблазнительно улыбнулся.

Большинство афинян после такого предложения согласились бы плавать с ним вечно. Сократ же, похоже, этих слов даже не расслышал.

— А сколько гоплитов будет на борту других триер флота? — поинтересовался он.

— Насколько я знаю, ни одного, — сказал Алкивиад.

— Тогда не кажется ли тебе, о великолепный, что надлежащее место для гребцов и морских воинов — триеры, в то время как надлежащее место для гоплитов — транспорты?

Удовлетворенный своим решением задачи, Сократ направился к транспортам. Алкивиад посмотрел ему вслед. Мгновением позже он покачал головой и засмеялся снова.

* * *

Как только несколько афинских воинов проникли в Катану, взломав плохо сооруженные ворота, среди местных сторонников Сиракуз тут же началась паника, и они побежали к югу — по направлению к столь любимому им городу. Это обрадовало Алкивиада, ибо окажи сицилийский полис серьезное сопротивление, афиняне так просто бы его не взяли. «Смелость,» — снова подумал он. — «Смелость всегда и везде.» Покинутый сиракузофилами, Катана немедленно открыла свои ворота афинскому экспедиционному войску.

Этот полис находился примерно в двух третях пути от Мессаны на северном конце Сицилии до Сиракуз. На северо-западе горизонт застилала гора Этна — огромный конус, поднимавшийся в небеса. Хотя уже подходила к концу весна, снег до сих пор покрывал верхние склоны вулкана. Там и сям из жерла вулкана и прочих отверстий выбивался дым. Бывало, оттуда вытекала лава. Когда она текла в неправильном направлении, то разрушала поля, оливковые рощи и виноградники катанцев. А если б она потекла в самом неправильном направлении, то разрушила бы весь город.

Алкивиад и сам ощущал себя вулканом после очередной схватки с Никием. Афиняне послали Никия вместе с экспедицией, чтобы он послужил своеобразным якорем для Алкивиада. Он знал об этом — знал и терпеть не мог создавшегося положения. Не то чтоб он ненавидел самого Никия — нет, он просто находил его смешным, да и просто ненужным. Никий был старше его на двадцать лет, хотя иногда эти двадцать лет казались целой тысячей.

Никий колебался, волновался и терзался в сомнениях. Алкивиад шел напрямик. Никий почитал богов с непомерной благочестивостью, и никогда ничего не предпринимал, не убедившись в наличии добрых знаков. Алкивиад же богов высмеивал, а то и просто игнорировал. Никий был против этой экспедиции в Сицилию. Алкивиад был именно тем человеком, который ее задумал.

— Нам очень повезло, что мы взяли эту крепость, — ворчал Никий. Он продолжал теребить свою бороду, как будто в ней водились вши. Насколько Алкивиад мог судить, это было отнюдь не исключено.

— Да, мой дорогой, — говорил Алкивиад самым терпеливым тоном, на какой только был способен. — Нам сопутствует удача. Нам не мешало бы — нам следует — это использовать. Спроси Ламаха. Он скажет тебе то же самое. — Ламах также был одним из руководителей войска. Алкивиад его не презирал. Он не был достоин презрения. Он был просто… скучен.

— Меня не волнует, что думает Ламах, — раздраженно отвечал Никий. — Я думаю, что нам следует поблагодарить богов за то, что до сих пор они хранили нас от напастей. Нам следует их поблагодарить, и потом отправиться домой.

— И чтобы вся Эллада смеялась над Афинами? — «И чтобы вся Эллада смеялась надо мной?» — Ну уж нет!

— Мы не можем сделать того, для чего мы пришли в Сицилию, — продолжал настаивать Никий.

— Именно ты сказал Собранию, что нам нужно такое огромное войско. И вот оно у нас есть, но ты по-прежнему недоволен?

— Мне и во сне не могло присниться, что у них помутится рассудок, и они действительно пошлют так много воинов.

Алкивиад его так и не ударил. Мог бы и ударить, но разговор был прерван. Снаружи послышался шум, и оба спорщика выбежали из палатки Алкивиада.

— Что такое? — спросил Алкивиад подбежавшего к нему воина. — На битву с нами идет сиракузский флот? — Пару недель назад этот флот по-прежнему находился в своей гавани — так, во всяком случае, установила афинская разведывательная флотилия. Может быть, сиракузяне надеялись застать афинские триеры врасплох на берегу и сжечь — или привести в негодность как-нибудь иначе. В этом случае врага ждал неприятный сюрприз.

Но афинянин покачал головой.

— Это не мерзкие сиракузяне, — ответил он. — Это «Саламиния». Она только что прибыла сюда в гавань.

— «Саламиния»? — одновременно спросили Алкивиад и Никий, оба одинаково пораженные. «Саламиния» была официальной триерой афинского государства, и никогда не уплывала далеко от дома, ну разве что по очень важному делу. Тем не менее, посмотрев в направлении гавани, Алкивиад без труда разглядел, как команда триеры вытаскивает ее из моря на желтый песок пляжа. — Что она тут делает? — спросил он.

Никий посмотрел на него с выражением лица, в равной степени выражавшим ненависть и насмешку.

— Держу пари, что я знаю, — сказал он. — Держу пари, что нашелся человек, который сказал афинским гражданам правду, поведав им о том, как были осквернены все гермы в полисе.

— Я тут был ни при чем, — сказал Алкивиад. Он говорил это уже неоднократно — с тех самый пор, как произошли эти надругательства. — И кроме того, — добавил он, — здесь, в Сицилии, афинских граждан немногим меньше, чем в полисе.

— Таким способом тебе не увернуться, — сказал Никий. — Ты напоминаешь мне своего дорогого учителя Сократа, который использует неверную логику, дабы расправиться с верной.

Алкивиад уставился на него так, как если бы Никий был червяком, которого он только что раздавил подошвой своей сандалии:

— То, что ты говоришь о Сократе, было бы ложью, даже если б ты придумал эту фразу сам. Но ты взял ее из «Облаков» Аристофана, и прокаркал словно ворон, которого обучили говорить слова, но не обучили понимать их смысл.

Щеки Никия покраснели подобно железу на наковальне, по которому долго бил молот. Алкивиад побил бы его с удовольствием. Вместо этого, однако, он презрительно повернулся к Никию спиной. Но это снова направило его взгляд на «Саламинию». Там, на берегу, некоторые афиняне указывали на холм, на котором он стоял. Двое человек, чьи золотые венки указывали на официальность их миссии, двинулись по направлению к Алкивиаду.

Он быстро пошел им навстречу. Таков был его стиль — всегда и везде. Он хотел сам вершить события, а не ждать, пока они свершатся с ним. За Алкивиадом последовал Никий.

— Приветствую вас, друзья! — воскликнул Алкивиад, ощущая на языке вкус лжи. — Вы ищете меня? Я здесь.

— Алкивиад, сын Клиния? — формальным тоном спросил один из новоприбывших.

— Ты знаешь, как меня зовут, Гераклид, — сказал Алкивиад. — Чего ты хочешь?

— Я думаю, сын Клиния, что ты знаешь, чего я хочу, — ответил Гераклид. — Афинский народ приказывает тебе возвращаться в полис и защищать себя против серьезных обвинений, выдвинутых против тебя.

Все больше и больше гоплитов и гребцов собирались вокруг Алкивиада и людей, только что прибывших из Афин. Это был военный лагерь, а не мирный город — многие из воинов держали копья или носили на поясе мечи. Посмотрев на них, Алкивиад улыбнулся, ибо он знал, что они на его стороне. Он спросил громким голосом:

— Я арестован?

Гераклид и его увенчанный товарищ облизали свои пересохшие губы. После сказанного Алкивиадом слова воины заворчали и закачали копьями, а некоторые из них обнажили мечи. Собравшись с духом, Гераклид ответил:

— Нет, ты не арестован. Но тебе приказано защищать себя, как я уже сказал. Как может человек, против которого выдвинуты такие обвинения, занимать такую высокую общественную должность?

— Да, в самом деле, как? — пробормотал Никий.

И снова Алкивиад бросил в его сторону взгляд, полный презрения. После чего он о Никии забыл. В настоящий момент Гераклид и его товарищ заслуживали большего внимания. Как, впрочем, и воины с моряками — собственно, они-то заслуживали внимания еще большего. Улыбнувшись и издевательски кивнув, Алкивиад сказал:

— А как кто бы то ни было может занимать высокую общественную должность, если любой лживый глупец может измыслить подобные обвинения и выдвинуть их против него?

— Это верно, — прорычал один из гоплитов прямо в ухо Гераклиду. Он был большим, мускулистым силачом с окладистой черной бородой — так обычно выглядели борцы или панкратисты. Алкивиаду бы очень не хотелось, чтобы такой человек рычал ему в ухо, да еще при этом сжимал копье до побеления костяшек пальцев.

Судя по непроизвольному шагу назад, Гераклиду это также пришлось не по вкусу. Дрожащим голосом он сказал:

— Значит, ты обвинения отрицаешь?

— Конечно, отрицаю, — сказал Алкивиад. Краем глаза он заметил Сократа, который пробивался вперед через собравшуюся толпу. Многие пробивались вперед, но Сократу, несмотря на его годы, это удавалось лучше других. Может быть, ему помогало написанное на его лице живое любопытство. А может, и нет — таким любопытным он казался почти всегда. Но теперь придется подождать и Сократу. Алкивиад продолжил: — Я утверждаю, что все эти обвинения — сплошная ложь, придуманная собаками, которые сами ни на что великое не способны, а потому готовы растерзать тех, кто способен.

Воины и моряки одобрительно зашумели. Гераклид снова облизал губы. Он наверняка знал еще до отплытия «Саламинии», что вернуть Алкивиада будет непросто. Но знал ли он, что это будет настолько непросто? Алкивиад в этом сомневался. Издав что-то вроде вздоха, Гераклид сказал:

— Проголосовав по предложению Теталла, сына Кимона, афинский народ одобрил решение о том, чтобы вызвать тебя домой. Подчинишься ты демократической воле Собрания или нет?

Алкивиад поморщился. Он никогда не испытывал почтения к афинской демократии, и при этом нисколько не скрывал своих чувств. Вот почему его ненавидели всевозможные демагоги, каждый из которых обожал слушать в Собрании звук собственного голоса. Он сказал:

— Я не могу надеяться на праведный суд в Афинах. Мои враги настроили народ в полисе против меня.

Гераклид мрачно нахмурился:

— Ты откажешься подчиниться воле Собрания?

— В данный момент я и сам не знаю, что сделаю. — Алкивиад сжал кулаки. Что ему хотелось сделать — так это выбить все самодовольство из стоящего перед ним толстого сиятельного глупца. Но нет, так не пойдет. Этого делать не следует. Сейчас он и сам, обычно столь быстрый и решительный, с трудом понимал, что делать следует. — Дай мне время подумать, о великолепный, — сказал он и полюбовался на то, как покраснел Гераклид от сарказма. — Я сообщу тебе мой ответ завтра.

— Ты хочешь, чтобы тебя обьявили мятежником против афинского народа? — Гераклид нахмурился еще мрачней.

— Нет, но я также и не хочу, чтобы по возвращении домой меня заставили пить цикуту, что бы я ни говорил или делал, — ответил Алкивиад. — Будь ты на моем месте, Гераклид, если такое вообще возможно, разве ты не хотел бы немного времени, чтобы поразмыслить над дальнейшими действиями?

Из-за слов «если такое вообще возможно» посланец Афин покраснел снова. Но воины и моряки придвинулись поближе, и производимый ими шум в поддержку своего полководца становился все громче и громче. Гераклид уступил так грациозно, как только мог:

— Пусть будет так, как ты говоришь, о благороднейший. — Он произнес это слово не с уважением, а с укором. — Я выслушаю твой ответ завтра. Пока что… прощай. — Он повернулся и зашагал назад по направлению к «Саламинии». От его золотого венка с блеском отражалось яркое солнце.

* * *

Сократ стоял в очереди за ужином. Разговоры об Алкивиаде, гермах и богохульстве были у всех на устах. Некоторые из воинов полагали, что их полководец действительно совершил то, в чем его обвиняли. Другие же настаивали на том, что обвинения были измышлены для того, чтобы Алкивиада опорочить.

— Подожди-ка, — сказал Сократ одному из своих товарищей, который распространялся о всевозможных прегрешениях, столь неугодных богам. — Изложи свои мысли еще раз, Евтифрон, если тебе не трудно. Я не понял смысл твоих слов, которые наверняка слишком мудры для такого простака, как я.

— С удовольствием, Сократ, — ответил гоплит, после чего повторил свои рассуждения.

— Прости меня, о наилучший. Я, наверное, действительно глуп, — сказал Сократ после того, как его товарищ закончил. — Я по-прежнему не вполне тебя понимаю. Ты утверждаешь, что прегрешения дурны, потому что они неугодны богам, или же ты утверждаешь, что они неугодны богам, потому что они дурны?

— Именно это я и утверждаю, — ответил Евтифрон.

— Нет, подожди. Я понял, что Сократ имеет в виду, — вступил в разговор еще один воин. — Ты не можешь утверждать и то, и другое. Одно из двух. Что именно ты утверждаешь?

Евтифрон пытался утверждать и то, и другое. Вопросы Сократа ему в этом помешали. Несколько афинян принялись над ним смеяться. Другие же воины встали на сторону не Сократа, а своего оконфузившегося товарища.

— Тебе что, всегда надо быть возмутителем спокойствия? — спросил Сократа один из гоплитов, после того как залившийся краской Евтифрон покинул очередь, так и не получив своего ужина.

— Я могу быть лишь самим собой, — ответил Сократ. — Разве я не прав, всегда и везде пытаясь найти истину?

Задавший вопрос гоплит пожал плечами:

— Я не знаю, прав ты или не прав. Но я точно знаю, что ты чертовски надоедлив.

Сократ удивленно выкатил свои большие круглые глаза, неожиданно став похожим на лягушку:

— Но почему же поиск истины должен быть надоедлив? Разве ты не полагаешь, что препятствия на пути этого поиска надоели человечеству еще больше?

Но гоплит лишь замахал руками:

— О, нет, у тебя это не пройдет. Я не буду играть с тобой в эти игры. Эдак ты меня сведешь с ума, как уже свел бедного Евтифрона.

— Ум Евтифрона был помрачен заблуждениями еще до того, как я сказал ему хоть одно слово. Я всего лишь указал ему на его ошибки. Может быть, теперь он попытается их осознать.

Воин покачал головой. Но он по-прежнему отказывался спорить. Вздохнув, Сократ двинулся дальше вместе со всей очередью. Скучающего вида повар протянул ему небольшой ломоть темного хлеба, кусок сыра и луковицу. Потом он налил в чашу Сократа разведенное водой вино, а в маленькую бутыль — оливкого масла, предназначенного для макания в него хлеба.

— Благодарю тебя, — сказал Сократ. Повар явно удивился. Обычно воины и моряки ворчали по поводу похлебки, а не благодарили за нее.

Воины собирались в кружки со своими друзьями, чтобы поесть и продоложить обсуждение приезда «Саламинии» и его возможных последствий. Сократу было присоединиться не к кому. Одна из причин его одиночества состояла в том, что он был по меньшей мере лет на двадцать старше большинства других афинян, приплывших с востока в Сицилию. Но возраст Сократа был только одной из причин, и он это знал. Он вздохнул. Ему совсем не хотелось причинять другим неудобства. Не хотелось — но он никогда не мог этого избежать.

Он вернулся в свою палатку и принялся за ужин. Закончив есть, он вышел наружу и уставился на гору Этна. Почему, подумал он, на вершине горы до сих пор лежит снег? Почему там до сих пор так холодно, даже в этот жаркий вечер на пороге лета?

Он так и не приблизился к ответу — его размышления прервал голос, звавший его по имени. Сократ понял, что обладатель голоса зовет его уже не в первый раз. И верно — когда он повернулся, то увидел Алкивиада, стоящего с сардонической усмешкой на лице.

— Приветствую тебя, о мудрейший из всех, — сказал его молодой товарищ. — Рад снова видеть тебя с нами.

— Если я и мудрейший — в чем я сомневаюсь, что бы там боги не говорили — то лишь потому, что я знаю, что я ничего не знаю, тогда как другие люди не знают и этого, — ответил Сократ.

Улыбка Алкивиада стала более насмешливой.

— Другие люди не знают, что ты ничего не знаешь? — хитро уточнил он. Сократ засмеялся. Но улыбка Алкивиада пропала. — Не хочешь ли ты со мной прогуляться, несмотря на свое незнание?

— Если тебе угодно, — сказал Сократ. — Ты знаешь, что я никогда не мог устоять перед твоей красотой. — Он сымитировал тон, присущий Алкивиаду, и вздохнул подобно влюбленному, глядящему на предмет своего обожания.

— Ой, да иди ты! — сказал Алкивиад. — Даже когда мы спали под одним одеялом, мы всего лишь спали. Ты сделал все возможное, чтобы разрушить мою репутацию.

— Я не могу разрушить твою репутацию, — голос Сократа стал твердым. — Только тебе самому это под силу.

Алкивиад скорчил ему рожу:

— Пошли, пошли, о наилучший, будь так добр.

Они отошли от афинского лагеря по тропинке, ведущей к Этне. Алкивиад был одет в хитон с пурпурными краями и сандалии с золотыми застежками. Туника же Сократа была потертой и помятой, и он, как обычно, шел босиком подобно моряку.

Вид наиболее элегантного и наименее элегантного из членов афинской экспедиции, идуших вместе, привлек бы немало внимания даже в том случае, если бы «Саламиния» в Катану не пришла. В создавшемся же положении им пришлось пройти несколько стадий, чтобы избавиться от всех любопытных зевак. Сократ игнорировал тех, кто шел следом, надеясь что-нибудь подслушать. Алкивиад же бросал в сторону любознательных соотечественников гневные взгляды, пока те наконец не сдались и не отстали.

— Хищники, — пробормотал он. — Теперь я знаю, каково было Прометею. — Он положил руку себе на печень.

— И об этом ты хочешь со мной поговорить? — спросил Сократ.

— Ты знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить. Ты же присутствовал при том, как эти идиоты в золотых венках повелели мне вернуться назад в Афины, — ответил Алкивиад. Сократ посмотрел на него. В этом взгляде не было ничего, кроме некоторой заинтересованности. Алкивиад фыркнул: — И не делай вид, что это не так, будь так добр. У меня мало времени.

— Я всего лишь человек, который ничего не знает… — начал Сократ. Алкивиад разразился самыми страшными проклятиями, которые только знал. В ответ Сократ мягко улыбнулся. Из-за этого Алкивиад выругался еще сильнее. Сократ продолжил таким тоном, как будто ничего не произошло: — И все же, боюсь, тебе придется сказать мне, чего ты хочешь.

— Ладно. Ладно! — Алкивиад ударил ногой по камешку. Камешек слетел с тропинки в кусты. — Поиграем в твои запутанные игры. Что мне следует делать насчет «Саламинии» и повеления вернуться?

— То есть как что? Конечно же, тебе надлежит избрать наилучший курс действий.

— Благодарю тебя безмерно, о благороднейший, — прорычал Алкивиад. Он ударил ногой по другому камешку, на этот раз более крупному. — Оймой! Больно! — Он запрыгал на одной ноге, после чего поспешил за Сократом, который своего шага не замедлял.

Сократ посмотрел на него с искренним удивлением:

— А какой же еще курс действий, кроме наилучшего, может избрать человек, знающий, в чем состоит добро?

— И в чем же состоит добро в данном случае? — потребовал ответа Алкивиад.

— Зачем ты спрашиваешь меня, ведь я ничего не знаю? — ответил Сократ. Алкивиад чуть было не ударил еще по одному камешку, но передумал, и вместо этого снова разразился проклятиями. Сократ подождал, пока Алквиад закончит, после чего поинтересовался: — А в чем, по-твоему, состоит добро в данном случае?

— Опять эти игры, — пробормотал Алкивиад. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Потом он засмеялся, явно сам этому удивившись. — Сейчас представлю, что я снова эфеб, мне восемнадцать лет, и я любопытен как щенок. Видят боги, это было бы славно. В данном случае добро состоит в том, что хорошо для меня, и в том, что хорошо для Афин.

Он замолчал, пытаясь угадать реакцию Сократа. Сократ же, по своему обыкновению, задал новый вопрос:

— И что же произойдет, если ты вернешься в Афины на «Саламинии»?

— Меня убьют там мои враги, прикрываясь законом, — ответил Алкивиад. Пройдя еще пару шагов, он явно вспомнил о том, что ему следовало подумать также и об Афинах. — А Никий найдет способ провалить эту экспедицию. Во-первых, он глупец. Во-вторых, ему и плыть-то сюда не хотелось. Он не думает, что мы можем победить. Под его руководством уж наверное не сможем.

— Так хорошо ли это для тебя, и хорошо ли это для Афин? — спросил Сократ.

Алкивиад отвесил ему издевательский поклон.

— Сдается мне, что не очень, о наилучший, — ответил он таким неуверенным тоном, словно уступал в логике башмачнику Симону.

— Ну что ж, существуют ведь и другие возможности. Какие именно? — спросил Сократ.

— Я могу сделать вид, что собираюсь вернуться в Афины, а потом куда-нибудь убежать и жить, думая только о себе, — сказал Алкивиад. — Именно этот курс действий я сейчас и обдумываю, по правде говоря.

— Ясно, — сказал Сократ. — А хорошо ли это для тебя?

Улыбке Алкивиада позавидовал бы и дикий волк:

— Я думаю, что да. У меня появится возможность отомстить всем своим врагам. И уж я этой возможности не упущу. Уж поверь мне!

— Я тебе верю, — сказал Сократ чистую правду. Про Алкивиада можно было сказать очень многое, но никто и никогда не сомневался в его способностях. — А что же будет с Афинами, если ты поступишь именно так?

— Что касается экспедиции, то с ней произойдет то же самое, что и в первом варианте. Что же касается полиса, то пусть его заклюют вороны, — злобно сказал Алкивиад. — Мы с ним враги.

— И это хорошо для Афин? Этого ты добиваешься? — спросил Сократ. Да, враг из Алкивиада получился бы опасный.

— Человек должен делать добро своим друзьям и причинять зло своим врагам, — сказал полководец. — Если город вынудит меня к побегу, то он будет моим врагом, а не другом. До сих пор я делал ему столько добра, сколько мог. Зла бы я причинил ему не меньше.

Сократ увидел ящерицу, сидевшую на выступавшем из придорожных кустов валуне. Он сделал шаг в ее направлении. Она соскочила с валуна и убежала. На протяжении мгновения он слышал, как она продирается сквозь сухую траву. Потом она явно нашла себе норку, ибо тишина воцарилась снова. Он заинтересовался, откуда именно она знала, что при приближении возможной опасности следует убегать. Но эта головоломка могла подождать до другого раза. Он снова обратил внимание на Алкивиада, который смотрел на него с кривой усмешкой, и спросил:

— Таким образом, ты утверждаешь, что если ты вернешься с «Саламинией» в Афины, то пострадаешь?

— Да, я утверждаю именно это, — кивнул Алкивиад головой в знак согласия.

— А если ты сбежишь с «Саламинии» по дороге в Афины, то, как ты утверждаешь, пострадает полис?

— Конечно, я утверждаю и это, — ответил Алкивиад, криво ухмыльнувшись. — Видишь, как я похож на всех остальных бедных глупцов, которых ты донимаешь вопросами?

Сократ отмахнулся от намешки:

— Утверждаешь ли ты, что один из этих вариантов хорош для тебя и хорош для Афин?

Теперь Алкивиад головой покачал:

— Похоже, что это не так, о наилучший. Но что еще мне остается? Собрание из города никуда не денется. Как оно проголосовало, так и проголосовало. Не знаю, как я могу заставить его передумать, если только… — Его голос затих. Он внезапно засмеялся громко, во все горло, после чего бросился вперед и поцеловал Сократа в губы. — Благодарю тебя, мой дорогой! Ты дал мне ответ.

— Чепуха! — отпихнул его Сократ, да так, что Алкивиад то ли отступил, то ли отлетел на пару шагов. В этих плечах камнетеса еще оставалось немало силы. — Я всего лишь задаю вопросы. Если ты нашел ответ, то он возник внутри тебя самого.

— Твои вопросы, подобно лучу света в темноте, помогли его найти.

— Но он там все же находился, а иначе бы лучу было нечего освещать. Что же до поцелуя, то если ты заманил меня в эту глушь, чтобы соблазнить… боюсь, что тебя ждет разочарование, несмотря на всю твою красоту.

— Ах, Сократ, если б ты не добавил эти последние слова, то разбил бы, я думаю, мое сердце навеки. — Алкивиад сделал вид, будто снова собирается поцеловать своего старшего собеседника. Сократ сделал вид, что сейчас поднимет камень и ударит им соблазнителя. Смеясь, они повернули обратно и направились к афинскому лагерю.

Продолжение
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *