Мирон Амусья: Физкульт-ура!

 235 total views (from 2022/01/01),  2 views today

В ВУЗе от чувства ущербности, вызванного неспортивностью, не осталось и следа — было много другого, что легко компенсировало этот щелчок по самолюбию. Весной второго года обучения произошёл забавный инцидент. Мы курсом бежали в весеннем кроссе. Впереди и сзади нашу группу сопровождали два велосипедиста…

Физкульт-ура!

(Многолетняя нервотрёпка, и чем она в итоге закончилась)

Мирон Амусья

Не страшны дурные вести —
Мы в ответ бежим на месте,
В выигрыше даже начинающий.
Красота! Среди бегущих
Первых нет и отстающих —
Бег на месте общепримиряющий!

В. Высоцкий

Пока я пробегала кружок с расплетающейся косой и красной мордой, одноклассники успевали сбегать к метро за мороженым, прыгая в высоту (если так можно было назвать это телодвижение) я сбивала установленную на минимуме планку, прыжок в длину завершался в зоне толчка, конь и козел валились на бок от моего натиска.
Т. Хохрина

Данная заметка написана под влиянием рассказа Т. Хохриной «Мы верим твёрдо в героев спорта», где рассказывается о неспортивной маленькой девочке, затем девушке, которая связанные с этим невзгоды успешно преодолевала, ещё и потому, что была хороша собой, а воздыхатели на неспортивность внимания не обращали. Этот рассказ напомнил мне о моих многолетних злоключениях по той же причине, но без столь простого и быстрого их завершения. Оно и понятно — мальчик считался обязательно будущим воином, он должен был быть защитником, сильным, ловким и смелым. Ни одного из подобных качеств у меня никогда не было, и, таким образом, в бойцы советской армии и флота я определённо не годился.

Из-за ВОВ школа, в которую я поступил в Казахстане, уроков физкультуры не имела. Было военное дело, к которому наша близость к границе с Китаев заставляла власти относиться серьёзно. Нас учили тому, как пользоваться винтовкой, автоматом, заряжать и разряжать пулемёт «Максим». Мои одноклассники, в абсолютном большинстве третье — и второгодники, управляться даже с такой простой техникой не могли. Поэтому, когда школу объявили батальоном, а наш класс — взводом, я, который легко всё, включая «Максим», разбирал и собирал, был назначен его командиром. Странно вспоминать, но подчинения командиру было просто идеальное, и я, десятилетний, в 1944 достиг вершины своей служебной карьеры, поскольку никогда после в моём подчинении не находилось столько людей!

В СССР был буквально культ физкультуры и спорта. Я отнёс бы это к специфике диктаторских режимов вообще, если бы много позднее не убедился, что этот культ вполне уютно существует и при самых что ни на есть демократиях. Оказалось, что именно там хороший футболист, прыгун или кто-либо в этом роде зарабатывают гораздо больше именитого научного работника, а по узнаваемости так просто даёт ему сто очков вперёд. Неспортивность существенно портила мне жизнь в течение многих лет, я вёл с ней длительное время проигрышную войну, которая только усиливала расстройство. и, как мне казалось, была причиной хоть небольшого, но изгойства.

Одноклассники играли в футбол, где я мог быть лишь вратарём, поскольку это позволяло мне не бегать, а мячи, просто часто отскакивая от меня, создавали иллюзию участия в игре. Уроки физкультуры были пыткой, поскольку ни в чём, кроме совместного бега по кругу, да и то с заметным отставанием от других, я не мог участвовать. Но и вне уроков жизнь моя в этом направлении была непроста. Если добавить, что ростом я был мал, может, самый маленький в классе, а упитанностью, отъевшись по возвращении в Ленинград в 1946, вполне большой, понятно, что это делало моё положение в классе незавидным. Я, вчерашний командир взвода, даже не мог, как считал, позволить себе, например, учиться кататься на велосипеде — мне казалось, что все смеются надо мной при таких попытках. Та же ситуация была с коньками, плаванием и т.п.

Не помогало, а даже ухудшало, я бы сказал, моё положение и то, что учителем физкультуры был еврей, Наум Шайкевич. Он не верил ни на грош в то, что я не могу, рассматривая моё поведение как издевательство над ним лично. Родители оказывали мне посильную помощь, выражавшуюся в том, что мама часто писала справку, будто я не здоров. Сами абсолютно неспортивные, тем не менее перевалившие в итоге вполне дееспособными восьмидесятишестилетний рубеж, они мне ничем помочь в отношении дел физкультурных не могли. Сидение на скамейке в спортзале было единственным местом и временем, когда мы с Шайкевичем не ненавидели друг друга. Замечу в виде исторической справки, что спорт в семьях моих родителей считался занятием малодостойным, проявлением эдакого лайдачества. Единственный, увлекавшийся танцами на льду дядя, порицался из-за этого за легкомыслие.

Мальчики нередко дрались между собой. И сейчас читаю воспоминания, где престарелые мужчины, рассказывая о своей молодости, упоминают драки, в том числе и из-за того, что их обзывали «жидами». Такая ситуация у меня возникла в школе один раз, но я не ударил обидчика, а резко бросившись на него, так, что он упал, обеими руками схватил за горло. И начал всерьёз душить. Меня еле отодрали, т.е. хватка оказалась крепкой… Так и до сего дня мне не привелось обмениваться с кем-либо мордобоем. Но отстранённость от драк, пусть и по своей воле, тогда, в школе, задевала самолюбие. Впрочем, чувство униженности, вызванное неудачами с физкультурой, лично для меня компенсировалось успешными выступлениями на физической и, позднее — математической олимпиадах. Да и успешная работа пионервожатым среди детей, на три класса моложе меня, повышала самооценку.

В то же время, я, как мог, старался побороть свою стыдную неспортивность: пытался делать зарядку по утрам, стараясь не смотреть в зеркало на своё изображение, подтягиваться, но не достигал уверенно даже пары раз, тренировал дома прыжки в высоту, но «планка» замерла на высоте 60 см, а 1.5 м. было моим рекордом в длину. О плавать, ходить на лыжах я не смел и мечтать. Неумение плавать было особо стыдным, и приходилось отдавать предпочтение рижскому мелководному взморью перед Сочи, например. Там я оказался впервые только в 1954, и на пляже санатория им. Ворошилова старшие офицеры, друзья того, с кем я приехал, как-то уговорили меня плыть от сходен волнолома к берегу. Хорошие пловцы, они гарантировали мне безопасность, стоя на волноломе буквально плечом к плечу. Там было метров 20, но как я доплыл, и не поседел в итоге — не понимаю до сих пор.

В девятом классе нагрянуло бедствие — сообщили, что в порядке эксперимента у нас будет экзамен по физкультуре, с комиссией из районо. Экзамен для школы выхлопотала директриса, поскольку считала, без малейших на то оснований, что наша школа образцово-показательная. Учитель вслух обсуждал, как ему придётся оставить меня на второй год из-за провала экзамена по физкультуре. Однако первым ходить такой нехоженой тропой он явно не хотел. И предложил мне прийти немного пораньше, уверенный, что комиссия чуток запоздает. Среди билетов был №1, единственный мне посильный, где следовало рассказать про механизмы прыжков, выполнить какую-то утреннюю зарядку и выполнить «прыжок с высоты в три метра». Все остальные билеты мне были недоступны ровно на 100%. Прыгнуть надо было, забравшись на так называемую «шведскую стенку», что было мне по силам. Но, как говорит старый анекдот, «об соспрыгнуть не может быть и речи — дайте совет, как слезть отсюда!». Тем не менее, уже пришла комиссия, и я разжал руки. Мне сказал после экзамена в целом довольный им Шайкевич, что я не прыгнул, а свалился «ви а зак мит дрек» (как мешок с дерьмом — идиш). Вскоре все старшие классы нашей школы погнали на спортивный парад, на Дворцовую площадь. Дали какую-то чуждую мне, неспортивному, форму, и мы пошли. Туда, пока вместе, всё было нормально, но по домам шли, естественно, порознь. Не знаю, почему, но меня охватило чувство жуткого стыда, будто я не в спортивной форме, а голым шёл по людным, полным девочек, улицам.

Так случайно получилось, что я имел возможность довольно рано узнать, что представляет собой спорт в СССР, пусть даже не на высшем уровне, а в его среднем звене, типа первенства города. Вспоминаю одно соревнование по гимнастике, всесоюзное, однако, насколько помню. Все участники, и затёсанные среди них, вроде меня, кормились в ресторанах хороших гостиниц. Я с покойным двоюродным братом оказались в ресторане гостиницы «Октябрьская», у Московского вокзала, тогда бывшей в тройке лучших в Ленинграде. Узнал, что, как говорят сегодня, «всё включено», в первую очередь тренировки и еда, за государственный счёт. Не было сомнения, что это вовсе не любительский спорт. Спортсмены где-то числились, но фактически не работали, а тренировались за государственный счёт. А за границу ездили, в том числе с 1952 г. на Олимпийские игры, как любители. Это был обман, так что недавнее грехопадение с широко распространённым допингованием среди спортсменов РФ, все эти поддельные пробы — по сути, не новость. Разумеется, меня интересовали выдающиеся спортивные результаты как проявление особо больших возможностей человеческого тела и духа, но лживая приставка «любительский» во многом обесценивала то, что видел.

Уже в школе раздражало политическое использование спорта, который, несмотря на подмену любителей профессионалами выдавался властью за демонстрацию достижений советского строя. Моё отношение к строю определили годы бешенного антисемитизма конца сороковых — начала пятидесятых годов прошлого века, так что победы советским командам я не желал никогда. Разумеется, общее не относилось к частному, и я радовался победам, например, М. Ботвинника или Г. Новака. Болел я за Ботвинника не только из-за его еврейства, но и потому, что слышал о нём с раннего детства, как о сыне приятельницы маминой семьи. Они помнили Ботвинника стеснительным мальчиком, чьи «несерьёзные и бесполезные» увлечения его родители, зубной техник и дантистка, а также их окружение не одобряли, чуть ли не стыдились его.

Годы моей молодости пришлись на повальное увлечение футболом. На игры сначала на стадион «Динамо», а потом, с 1950 — им. Кирова, народ валил валом. Билеты доставались правдами и неправдами — по месту работы, по знакомству. В то время проходила, в духе борьбы с космополитизмом, замена названий игроков, так что всякие голкиперы, офсайды и инсайды срочно заменялись чем-то своим, домотканым. Разумеется, мне это не нравилось, поскольку лишало язык изобретённой отнюдь не «русским умельцем» и вовсе не в 11, скажем, веке игры, элемента заграничного шарма. К счастью, само название футбол на, к примеру, «ногомяч» не меняли. Мне матчи не нравились из-за диких криков легко впадавших в безумие групп болельщиков той или иной из команд, воплями и скандированием чего-нибудь вроде «судью на мыло». Вообще это «на мыло» к тому времени вызывало у меня совсем иную ассоциацию. Матчи, казалось, превращали дотоле нормальных людей в легко управляемое злобное и безмозглое стадо.

Безумие не кончалось с завершением игры, но продолжалось и в ходе разъезда со стадиона., когда штурмом приходилось брать подъезжающие трамваи. Толпа была разгорячена не только эмоциями зрелища, но и выпитой в смеси или независимо водки и жигулёвского пива. Отнюдь не «мальчик-коллективист», я после одного из особо жарких матчей решил на футбол не ходить, а, поскольку и сама игра меня не очень увлекала, а культ футболистов внушал отвращение, я на стадион перестал ходить навсегда, и не смотрю футбола по ТВ — за глаза хватает, чтоб быть в курсе, короткой информации в обзоре новостей.

Сказанное про футбол во многом отражает и моё отношение к хоккею. Доходило до курьёза. В начале девяностых едем с женой в гости, в метро. Напротив пара с кошёлками, набитыми парфюмерией популярной тогда фирмы «Ланком». Мы, не жалующие спекулянтов, вперили в мужчину осуждающий и испепеляющий взгляд, который он явно заметил. Подошла наша остановка, мы пошли к двери, они за нами. «Ну, влипли, будет разборка на улице», — с тревогой подумал я. Вдруг он сказал: «Айс хоккей, Фетисов[i]!», почему-то с употреблением английского, и тыча пальцем себе в грудь. Мне показалось, что он чем-то весьма удивлён. Я ответил «Теоретическая физика, Амусья!», и повторил его жест. Придя в гости, мы рассказали о приключении, и оказалось, что столкнулись со знаменитым на весь мир хоккеистом. Его, стало быть, поразило наше поведение — он не привык быть неузнанным!

Культ футболистов и футбола меня поражал. Я же видел лишь грубую, совершенно антиинтеллектуальную игру, в которой люди использовали голову не по её назначению, а для пинания мяча. Году в 1956, во время плавательной практики в ЛКИ, мы везли на своём тральщике куда-то часа полтора футболистов «Зенита». Личное впечатление, вполне возможно — тенденциозное, было однозначно — группа балбесов.

Но вернёмся к нашим баранам, т.е. ко мне, уже зачисленному к концу сентября 1952 студентом первого курса ЛКИ. Физкультура была одним из регулярных предметов в учебном заведении, само название которого было овеяно романтикой силы и ловкости, столь необходимых в борьбе со стихией. И хотя прихотью природы мой рост быстро увеличивался, сопровождаясь относительным уменьшением ширины, ни силы, ни ловкости от этого не возникало. Вёл занятия у нас заведующий кафедрой физкультуры доцент Акопян, который сразу понял, что мои дела в его области плохи. Отсидеться на скамеечке по маминой записке я в ВУЗе не мог, и пытки возобновились с новой силой. Перспектива была мрачная. Зачёт, который был необходим для допуска к экзаменационной сессии я мог получить, и то благодаря милости Акопяна, лишь подтянувшись на перекладине минимум три раза. Но сколько ни извивалось моё бедное тело, своего потолка в два раза оно преодолеть не могло. Про прыжки и прочих коней с брусьями я и не говорю — заоблачная это были проблемы.

Ситуация становилось драматичной и грозила трагедией. Я едва попал в институт, где в первую же сессию меня не допускают до экзаменов. Как не сдавший сессию, я отчисляюсь из ВУЗа, а как здоровый призывник 1934 гр. попадаю в ненужную мне советскую армию, где меня явно ждёт нечто предельно неприятное. Нужен был нелинейный ход, и я пошёл в деканат с просьбой дать мне разрешения досрочно сдать экзамен по математике в первый же день зачётной недели. К тому моменту я имел уже почти все зачёты. Разрешение получил и экзамен сдал. С пятёркой по математике, я легко получил разрешение сдавать на следующий день физику. За второй пятёркой последовали ещё два разрешения — по сопромату и теоретической механике, также кончившиеся пятёрками. Имея закрытую на отлично экзаменационную сессию, я понял, что из ЛКИ меня сразу не выгонят, и зачёт по физкультуре как-то перетопчется. Так и произошло. Конечно, это был паллиатив, но опасность притаилась на время.

Зимой всем велели сдавать нормы по лыжам, чтобы быть почти как Р. Амундсен. Встретились в Автово, тогда ещё совершенно не городского типа районе, у общежития ЛКИ. Все быстро одели лыжи, и куда-то побежали, а я лыжи едва напялил, и поплёлся, озабоченный только тем, как бы не упасть, поскольку проклятые лыжи скользили, и всё норовили самостоятельно убраться из-под моих ног. Преподаватель, понимая, что ему придётся часами ждать моего возвращения, остановил стыдные потуги.

Но теперь я каждую сессию уже сдавал досрочно, по экзамену в день, а иногда, из-за расписания преподавателей, и по два, с неизменно отличным результатом. Я выработал технику подготовки к экзаменам, сродни, как потом узнал, фордизму в автомобильном производстве США. Как проф. А. Любищев, о котором тоже узнал много позднее, я ценил каждую минуту, введя свою систему учёта времени, составлял строгий график работы, что позволяло мне в ходе подготовки к экзамену материал дважды прочитывать по конспекту, делать пометки, и в третий раз основные пункты сдаваемого материала просматривать.

Конспекты у меня были аккуратные, лекции я не прогуливал, сидел из-за близорукости всегда в первом ряду, непонимание устранял по ходу лекции или сразу после неё. В этом заслуги кафедры физкультуры не было ровно никакой. Мне учёба просто нравилась, лекции были интересны и содержательны, и я пришёл в ВУЗ не для того, чтобы во время занятий шляться без толку по городу, или играть на занятиях в морской бой или крестики и нолики, а потом «стрелять» перед сессией у кого-то конспекты. Стреляли, притом становясь в очередь, в первую очередь у меня. Конспекты храню на даче до сих пор, хотя сейчас программы не те, да и преподавание изменилось. Отмечу, что методика «учёта времени», для меня оригинальная, инспирированная поиском спасения от угрозы быть отчисленным за спортивную неуспешность, несказанно помогла в тот более, чем двухлетний период, когда учился, сдавал экзамены и писал дипломы одновременно на двух дневных отделениях — машиностроительном факультете ЛКИ и физфаке ЛГУ.

В ВУЗе от чувства ущербности, вызванного неспортивностью, не осталось и следа — было много другого, что легко компенсировало этот щелчок по самолюбию. Весной второго года обучения произошёл забавный инцидент, создавший кратковременную проблему. Мы курсом бежали в весеннем кроссе, опять же в Автово. Впереди и сзади нашу быстро растянувшуюся группу сопровождали два велосипедиста, следившие, чтобы никто, ни за чем и никуда не отклонялся. Я быстро отставал (много позднее врачи объяснили мне, что задыхаюсь из-за потери трети лёгкого во время блокады Ленинграда), задерживая заднего караульщика, у которого вскоре на велосипеде повредилась цепь. Он занялся ремонтом, а я продолжил «бег трусцой» по гаревой дорожке, образующей круг. Как только удалился от стража, с дорожки сошёл, и пересёк круг трассы по прямой, сокращая дистанцию в, как известно, пи раз. Находясь в засаде, я, подобно партизану, пропустил головного велосипедиста и группку лидеров, смешавшись с, как мне казалось, основной массой. Это было не так. Потом оказалось, что я пропустил ещё целый круг, и затесался во вторую лидирующую группу. Когда подвели итоги, выяснилось, что я перекрыл третий спортивный разряд в очень трудном соревновании — кроссе на три километра. Меня включили в сборную факультета, а доцент Акопян рвал и метал, поскольку я, мол, всё мог, но просто морочил ему голову. Я не сознался, но от дальнейших соревнований и «совершенствования мастерства» под разными предлогами отказывался.

Проблема спорта, исчезнувшая в ВУЗе, стала передо мной во весь рост после поступления на работу в ФТИ в 1958. Пришла зима, и как-то мой научный руководитель профессор Л. Слив сообщил всем, что «завтра в десять встречаемся на базе в Комарово». В ФТИ теоретики был больны спортом, ходили, будто поголовно, на Эльбрус, сплавлялись по неведомым мне Уральским рекам, играли (уму непостижимо!) в теннис, и гоняли на горных, а потом и водных лыжах, и спускались под воду. Словом, сказать «не умею», я не рискнул, но ответил, что лыж у меня нет. «Так купите»,— невозмутимо ответил Слив. Делать нечего. Я обзавёлся лыжами, и, «нужда ломает железо»[ii], как гласит мудрость моего древнего народа, т.е. в нужное время оказался в указанном месте. Через пару приездов с проблемой «кросс-кантри скиинг» было покончено раз и навсегда. Когда с 1966 начались зимние школы ФТИ по физике ядра и элементарных частиц, несколько часов нон-стоп на лыжах была уже никакая не проблема. Я не нёсся, как академик АН УССР А. Давыдов, но и стыдиться не было оснований. До горных лыж так и не дорос, но, оказавшись на школе в пермской области зимой 1969, часами ходил на лыжах в одиночку в тридцатиградусный мороз.

Пришлось для себя решить и проблему плавания, так что, пусть и в 30 лет, но я поплыл нормально, тоже не стыдно, так, что уже с пятилетним сыном мы как-то уплыли в Чёрном море так далеко от берега, что он скрылся из глаз и повернули из-за пары дельфинов, вынырнувших прямо по нашему курсу. Мне тогда от жены, которая нервничала на берегу, потому что заплыв превысил час, досталось. Плавали мы с сыном и когда волнение заметно превышало четыре балла. Но ни водных лыж, как проф. В. Цытович, ни глубоководного ныряния, как акад. А. Мигдал, я не освоил. Как не добрался и до «Приюта 11-ти».

Ушла и проблема подтягивания, где рекорды не возникли, но позор слабосилья закончился. Годы делал и утреннюю зарядку, которая, вкупе с плаванием, заметно помогли мне перейти к нормальной жизни после инфаркта в 1987. Вообще, у меня постепенно возникла уверенность, что физкультура украшает жизнь, легко и гармонично входит в научную работу, ей абсолютно не мешая. Так, есть пример Нобелевского лауреата, бывшего яхтсменом на уровне золотой олимпийской медали. Стоит помянуть и покойного президента РАН, академика — физика В. Фортова, страстного и успешного яхтсмена, мастера спорта по баскетболу. Спорт есть нечто, необходимое и доступное всем и каждому. Будь моя воля, в школе бы ввёл ежедневные, небольшие по времени занятия физкультурой. Не считаю, однако, что спорт жизнь удлиняет, а нагрузки рекордсмена её вполне могут и укорачивать,

До сих пор писал о спорте для тела. Пару слов о спорте для ума, коим издавна первыми считались шахматы. Поэт писал: «мне бильярд — отращиваю глаз, шахматы ему — они вождям полезней». Сам я шахматами не увлекался, да и приятели и коллеги, включая тех, кто в моих глазах относились к интеллектуальной элите, особыми фанатами шахмат не были. Хотя, конечно, шахматные события вроде матчей А. Карпов -В. Корчной в 1978, и в 1981, равно как и игры Карпова с Г. Каспаровым в 1984-1987 гг. равнодушными не оставляли.

Меня поразила очевидная грязная поддержка Карпова по линии советского официоза. Нам рассказал об этом на школе физики тренер (или секундант?) Карпова, фамилию которого я позабыл. Он поведал, как Карпов под видом кефира получал нужный ему допинг, как изводил Корчного тёмными очками, раздражавшими того, как несмотря на обещание Корчному этого не делать, на игры приходил про-карповский экстрасенс. Когда кто-то из слушателей спросил, как же это вы нарушили своё обещание, последовал невозмутимый и поразительный ответ: «Так мы ж договора не подписывали. Было так, на словах — джентельменское соглашение».

О всей этой грязи Карпов, казалось бы, не знать не мог, что в моих глазах компрометировало шахматный мир, а с ним и шахматы. В то же время, хочу отметить, что в ходе моего мимолётного с Карповым знакомства, когда, сидя рядом, летели немало часов из Сингапура в Москву в 1990, и вместе с ним бегали по аэропорту во время остановки в Дубае в поисках подарков для дома, и говорили об очень многом, не исключая политики, он оставил хорошее и сильное о себе впечатление. Меня впечатлил и открытый протест Карпова против ареста Каспарова в Москве в 2007.

В целом, две малосвязанные между собой вещи нанесли ущерб шахматам как способу тренировки ума. Первое это победа компьютера над человеком при игре в шахматы. А второе — это, ставшее со временем известным, закулисное дирижирование шахматистами со стороны власти в СССР, готовность виднейших шахматистов ставить нередко интересы честной, соревновательной игры на второе место.

___

[i] Возможно, была другая, не менее знаменитая, как теперь знаю, фамилия.

[ii] Нейт брехт айзен — илиш.

Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Мирон Амусья: Физкульт-ура!

  1. Александр Непомнящий
    1 д. ·
    О хвастовстве и о Храмовой горе
    Вчера Беннет, очевидно стремясь покрасоваться перед правыми избирателями, слил через придворных журналистов тот факт, что вот уже полгода евреи совершают молитвы на Храмовой горе, а полиция «закрывает на это глаза».
    Полгода! Иными словами, это было достижением ещё правительства Нетаниягу. Другое дело, что Нетаниягу предпочитал не распространяться об этом, прекрасно понимая, что как только об этом заговорят, его тут же обвинят в «поджигании» Ближнего Востока ради собственного пиара, объявят ответственным за подвернувшийся следом теракт и заклеймят безответственным политиканом, пироманьяком и т.д. …
    Молитва на Храмовой горе очень важна уже сама по себе. Однако, рассекречивание этого тоже имеет огромный смысл, фактически превращая «полупартизанское» действие в прецедент.
    «Отлично! — подумал я, — Беннет может позволить себе то, чего не мог позволить Нетаниягу — сделать молитву на Храмовой горе общепризнанным прецедентом, ведь его, ради выживания коалиции, не станут за это трепать!»
    Но, не тут-то было.
    Уже сегодня под давлением РААМ и Иордании, Беннет сдал назад и заявил, что, мол вчерашнее заявление о «свободе вероисповедования для евреев на Храмовой горе» было ошибочным. У евреев есть лишь «свобода посещения Храмовой горы»…
    Ну что вам сказать?
    Беннет — недальновидный хвастун, трепло, тряпка и трус. Хотел заработать реноме на чужом достижении, но даже этого не сумел, только хуже сделал. Пустозвон.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *